Александр Витальиев – Палачиха для дракона. Договор чести (страница 7)

- Пока нет. Когда станет одним и тем же, я буду виновата.

Варг расписался. Север принес ключ вместе с короткой запиской: "Получено. Прошу не выходить из комнаты после восьми колоколов. Подпись - капитан Варг Седой". Я спрятала записку в реестр, рядом с долгом и повесткой.

К вечеру в комнате пахло бумагой, моими собственными чернилами и чужим воском. Я разложила реестр на столе, достала угольный карандаш и впервые за день посмотрела на собственное имя, написанное рукой Радана Кейла в договоре. Оно стояло третьим в списке свидетелей. Первым стоял Ларва Тень. Вторым - Варг Седой.

Я переписала порядок имен в свой реестр и приписала внизу: "Кто поставил мою подпись третьей, тот и проиграет первым". Угольный карандаш сломался. Я взяла новый и начала считать дни до пятницы.

Я считала дни до пятницы углем на оборотной стороне конторской ведомости, когда под дверью скрипнуло. Не шаги - слишком ровный звук, слишком плотный. Так скрипит доска, когда на нее наступают намеренно, чтобы предупредить.

Я заложила страницу чистой ведомостью и встала.

Радан Кейл стоял в коридоре без стражи, без ремня, в одной рубашке с расстегнутым воротом. Под ключицей у него розовела свежая ссадина - видно, неудачно наклонился над конской сбруей или плохо спал. Руки у него были пустые, и от этого я не знала, куда деть свои.

Он молча протянул мне маленький сверток, обернутый в чистую холстину.

- Это не подарок, - сказал он, не дожидаясь вопроса. - Это то, что вам прислала гильдия послезавтра и что вы не сможете получить сами без моей подписи.

Я развернула. Внутри лежала моя собственная маска - не подменная, не комнатная. Моя, с гильдейской печатью на виске, с царапиной над левой бровью, которую я оставила еще в ученичестве, когда уронила ее на камни плахи.

- Зачем она мне здесь?

- Затем, что в пятницу вы пойдете в зал совета не как свидетельница. Вы пойдете как палачиха. И если вам наденут личину без печати, вы не сможете доказать, кто вы.

Я держала маску осторожно, за края, как держат чужой приговор. Она пахла пылью комнаты масок, кожаным ремешком и тем особым холодом подвала, который не выветривается.

- Откуда она у вас?

- Из гильдейской комнаты. Мира Соль отдала мне ключ утром, когда узнала, что вызвали вас как свидетельницу, а не как мастера. Сказала: если ваша ученица идет в совет без печати, пусть лучше не идет вовсе. Я не стал спорить со старой вдовой.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня не как командор на заложницу и не как мужчина на женщину. Он смотрел так, как смотрят на человека, которого сами посадили в чужую клетку и теперь не знают, какой ключ подходит.

Радан не перебил. - Я не просила.

- Знаю. - Он помолчал. - Если бы просили, я бы не принес. Вы ведь не попросите.

Это было не упреком. Это было признанием правил, по которым я жила в чужом доме и которые он почему-то выучил наизусть.

Я положила маску на стол рядом с реестром и повесткой. Три предмета легли в один ряд: маска, долг, вызов. Я не стала их выравнивать - они сами встали ровно.

- В пятницу, - сказала я, - я надену ее сама. Без вашей руки, без руки стражи, без чьего-либо разрешения. И сниму ее тоже сама.

- Разумеется.

Он не сделал шага ко мне, не коснулся двери, не задел косяка. Просто развернулся и пошел по коридору - и скрипнула та же доска, и шаги стали глуше. Я слышала их, пока они не утонули в шуме кухни, где Тая гремела котлами.

Я закрыла дверь на ключ, полученный через Север, и села обратно к столу. Угольный карандаш я больше не взяла. Я открыла свой тайный реестр, перечитала порядок имен в договоре и приписала четвертой строкой: "Кто принес маску без просьбы, тот заплатит за нее своей подписью под моим именем".

Свеча не догорела - оплыла набок и задушила себя воском. Я проснулась от запаха горелого фитиля и от того, что на запястье жгло. Не сильно, как от ожога утюгом, а ровно, как будто кто-то писал по коже раскаленной иглой, очень медленно и очень аккуратно.

Я зажгла новую свечу, поднесла руку к свету.

На внутренней стороне левого запястья, там, где у приговоренных я обычно проверяю пульс, проступала буква. Не выжженная, не нарисованная - проступившая, как синяк выходит под кожей на второй день. Первая буква была "Л". Она была кривая, будто ее выводили левой рукой, и от нее тянуло слабым запахом лечебной мази и гари.

Л. Первая буква. Чужого имени, спрятанного под договором и его подписью.

Я открыла тайный реестр, развернула чистую страницу, прижала угольный карандаш к бумаге и перерисовала букву один в один. Потом подписала дату и время - третий час ночи, минута не считывалась. Рука дрожала, и я не сразу поняла, от холода или от того, что буква под кожей все еще теплая.

Я замотала запястье чистой тряпкой, чтобы случайно не стереть, и легла обратно. Но заснуть уже не смогла. Я лежала, слушала, как в доме кто-то ходит - то ли Варг проверял посты, то ли Тая не могла уснуть на кухне, то ли Радан Кейл сидел в своем кабинете без ремня, как сидел утром. Я не знала, где именно он, и от этого мне было хуже, чем если бы я знала.

Утром я встала раньше всех. Надела чистую рубашку с длинными рукавами, затянула манжеты шнурком, спрятав тряпку. Засунула реестр с перерисованной буквой под половицу, где у меня лежали медные монеты за последние казни. Поверх положила кинжал - без него палач не палач, даже если кинжал чужой.

Когда я вошла в дворовую кухню, Тая уже ругалась с Олегом Кормой из-за крупы. Олег кричал, что солонина подгорела, Тая кричала, что солонина была такая с самого начала и лично он ее покупал. Я встала у дверного косяка и ждала, пока они устанут.

- Олег, - сказала я, когда он перевел дыхание. - В пятницу в совете будет горячая еда. Сюда, в кухню, придут трое: один писарь из башни печатей, один стражник из северных казематов и одна вдова из гильдии. Для каждого отдельная тарелка, отдельная ложка, отдельная чашка. Без солонины.

- Это еще зачем?

- Затем, что это будут мои свидетели. И я хочу, чтобы они ели из моей кухни, а не из совета. Совет своих накормит. А моих - я.

Тая перестала ругаться. Олег перестал кричать. Они посмотрели на меня так, будто я впервые за неделю заговорила с ними как с людьми, а не как с предметами мебели.

- И чистый стол в малой зале, - добавила я. - Без скатерти. Просто дерево. Я хочу видеть, на чем пишу.

- У нас чистого дерева нет, - сказал Олег. - Есть дуб, но он в пятнах от кваса.

- Пятна подойдут. Я их замажу чернилами.

Я вышла из кухни и пошла в контору, где Илья переписывал для меня вчерашние листы. Он уже сидел за столом, маленький, в чужом фартуке, с пером, которое держал, как нож.

- Илья. Сегодня ты не переписываешь. Сегодня ты считаешь. В этом реестре, - я положила перед ним копию долговой книги, - каждое имя, против которого стоит подпись Радана Кейла. Не печать. Подпись. Рукой. Считаешь только те, где рядом есть слово "казнь" или "расход". Понял?

- Понял. А зачем?

- Затем, что в пятницу я буду знать, сколько смертей он подписал лично. И сколько из них не сходится с тем, что записано в башне печатей.

Илья кивнул, не поднимая глаз. Я села рядом и стала смотреть, как он работает. Перо у него шло ровно, медленно, как по линейке. Он был аккуратнее любого писаря в башне, и от этого становилось страшно: мальчик, который считает чужие смерти точнее взрослых, вырастет либо святым, либо палачом.

К обеду у меня на запястье под тряпкой проступила вторая буква. "А". Л и А. Я размотала рукав, перерисовала, подписала время. Положила тряпку обратно. ЛА. Не имя. Пока не имя.

К вечеру Илья принес мне лист. Семнадцать подписей Радана под словом "казнь" за последние четыре года. Четыре из них - в башне печатей записаны как "расход по штату". Шесть - как "увольнение". Семь - как "перевод". Ни одной - как "казнь".

- Значит, - сказала я вслух, - семь человек в реестре не существуют. Они казнены, но не записаны. А четыре записаны не так, как подписаны.

Я сложила лист, спрятала под рубашку рядом с реестром. Посмотрела на свои руки. Левая горела чужими буквами, правая сжимала чужой лист с чужими цифрами.

До пятницы оставалась одна ночь. И на руке у меня было две буквы чужого имени. А на столе у Ильи - семь имен, которых в башне не существовало.

Потом стерла последнее слово. Зачеркнула. Написала снова: "заплатит за нее собой".

Маска лежала на столе, и царапина над левой бровью смотрела в потолок, как закрытый глаз. Я накрыла ее чистой тряпкой и впервые за день поняла, что до пятницы осталось не два дня, а две ночи. И обе я проведу в доме, где человек, подписавший чужой смертный приговор, только что принес мне мою собственную личину, не спросив разрешения войти.

Я задула свечу, чтобы запах воска не мешал думать. Но думать я больше не стала. Я просто легла, положив ладонь на тряпку, под которой лежала маска, и стала ждать, пока первая буква чужого имени проступит у меня на запястье.

Глава 4. Печать на ладони

Бинт прилип к ране, и я дернула его слишком резко. Тая охнула за моей спиной, тихо, как мышь над горшком. Лечебная палата была узкой, низкой, с камнем, который не прогревался даже к полудню. На столе лежал Степан Роев, бледный до синевы, с перевязанной грудью и свежим швом под ключицей. Он не должен был здесь лежать. Он должен был идти на плаху вчера, и я готовила ему последнюю кашу, и отдала ленту из косы для его дочери. Теперь он был жив, и это означало чью-то чужую подпись.