Александр Витальиев – Палачиха для дракона. Договор чести (страница 6)

Тая поставила передо мной миску с чужим супом - остатки от офицерского обеда, жидкие, с куриной костью и морковным огрызком. Я ела медленно, потому что горячее обжигало горло, и молчала, потому что на кухне молчание - тоже работа. Рядом сопел поваренок, мальчик лет десяти, который драил противень так, словно пытался стереть с него не гарь, а чью-то вину.

- Это Север? - спросила я тихо.

Тая кивнула.

- Он ученик палача?

- Он сын кухарки. Но с тех пор как ты здесь, он смотрит на тебя, как кот на сало.

Я отставила миску. Север Тихоступ действительно косился на мой кожаный саквояж, стоявший у двери. Я знала, что внутри: чистая рубашка, писчая бумага, угольный карандаш, моя маска в отдельном полотняном чехле, кинжал в ножнах, запечатанный сургучом гильдии. Я также знала, что по договору ни одну из этих вещей я не имею права трогать без разрешения стражи.

- Север, - позвала я. Мальчик вздрогнул и выронил тряпку. - Ты хочешь увидеть, как выглядит кинжал палача?

- Нет, - ответил он слишком быстро.

- Врешь.

- Вру, - согласился он и подошел ближе.

Я расстегнула саквояж только на длину ладони, показала ему кожаный край ножен, не снимая сургуча. Мальчик смотрел, как смотрят на чужое оружие дети, которые еще не решили, хотят ли они стать солдатами.

- А маску? - спросил он.

- Маску увидишь, когда я подпишу разрешение у стражи. А пока учись драить противни.

Он кивнул серьезно и вернулся к работе. Тая ткнула меня полотенцем.

- Не привязывайся к нему, - сказала она. - Здесь привязываться нельзя.

- Я не привязываюсь. Я работаю.

- Ты работаешь глазами. Я знаю этот взгляд. Ты так смотришь на реестр, когда ищешь в нем имена.

Я промолчала. Она была права.

Олег Корма поднялся, подошел к окну и выглянул во двор, как человек, который ждет определенную повозку. На его лице было то самое выражение, которое я видела у стражей у ворот: выражение тех, кто считает не деньги, а последствия.

- К тебе идут, - сказал он, не оборачиваясь.

- Кто?

- Тень.

Я закрыла саквояж, не глядя на Север, потому что знала, что мальчик сейчас побледнеет. Ларва Тень входил в кухню так, как входят в операционную перед ампутацией: тихо, в перчатках, с папкой, от которой пахло свежим сургучом и чужими письмами. Он был высок, сух, с тем мягким ртом, который у следователей тайной канцелярии означает не доброту, а привычку не повышать голос.

- Заложница чести Веш, - сказал он. - Совет назначил вам явку на послезавтра. При двух свидетелях. С собой - личный реестр, если он у вас имеется.

- Имеется, - ответила я. - И он хранится в моей комнате, ключ от которой у капитана Варга Седого.

- Хорошо. - Он положил на стол серую повестку с сургучом и не ушел, а сел на корточки у печи, как мальчишка. - У меня к вам разговор, палачиха. Не как к свидетельнице. Как к женщине, у которой есть выбор.

Я не ответила. Он и не ждал ответа.

- Совет готов закрыть дело о тайном договоре командора, - продолжил он тише, - если вы подтвердите под присягой, что командор подписал тот давний приговор по личной просьбе заинтересованной стороны. Имя стороны совет назовет сам.

Писец поднял перо. - Я не подтвержу того, чего не было.

- Тогда совет назовет имя стороны сам. И это будет ваше имя, палачиха.

Тая уронила половник. Север перестал дышать. Олег Корма медленно повернулся от окна и посмотрел на меня так, как смотрят на человека, которому только что предложили продать его же дом.

- Я потребую полный архив прежде, чем отвечать, - сказала я.

- Архив будет вскрыт в пятницу, - ответил Ларва Тень. - При двух свидетелях. Как обещал командор. И как требует устав.

Он встал, отряхнул колени и вышел, оставив на столе серую повестку, от которой пахло моей собственной завтрашней подписью. Я положила ладонь на повестку, прижала ее к столешнице и впервые поняла, что пятница будет не про архив. Пятница будет про то, кто из нас двоих - я или Радан Кейл - выйдет из зала совета с именем, которое можно произнести вслух.

Повестка лежала на столе, как чужое обручальное кольцо. Сургуч уже подсох и стал матовым, и от этого повестка выглядела еще официальнее. Я перевернула ее, не читая обратной стороны, потому что на обороте обычно пишут то, что не должны говорить вслух, и проверять это в чужом доме - дурная привычка.

Я сунула лист в карман передника. Тая смотрела на меня так, будто я только что проглотила серебряную ложку.

- Ты что делаешь?

- Прячу.

- От кого?

- От себя. Если повестка будет лежать на столе, я буду смотреть на нее каждые полчаса и считать часы. Мне не нужно считать часы. Мне нужно досчитать долг.

Олег Корма хмыкнул в ведомость. Он одобрял любую работу, которая мешала думать о работе.

На стене висел реестр должников гарнизона - лист, исписанный так плотно, что походил на рыбью чешую. Строчки шли по алфавиту, и среди знакомых фамилий я нашла две своих: сначала как заложницу чести, потом как свидетельницу по делу об измене. Под каждой стояла сумма. Под второй - вдвое больше. Под обеими - подпись Варга Седого.

- Это мне, - сказала я, показывая пальцем.

- Тебе, - подтвердил Олег. - Дом кормит, поит и дает крышу. Крыша считает.

- А если я не ем?

- Крыша все равно считает. - Он перевернул страницу. - У меня тут тридцать два рта. Кто-то должен думать за всех, иначе к пятнице мы будем есть мои сапоги.

Я взяла уголек с его стола и переписала обе строки в свой тайный реестр, который вела на оборотной стороне конторской ведомости. Под датой поставила пометку: "явка послезавтра, Ларва Тень, требует показаний против Радана". Потом приписала: "отказ". И подчеркнула.

Север Тихоступ стоял у печи и смотрел, как я пишу. Он делал это всегда - молча, серьезно, будто пытался запомнить движение руки. Я знала, что он не выучит почерк, если будет смотреть, как я вывожу буквы. Почерк учат, когда пишут сами.

- Север, - сказала я, не поднимая головы. - Дай мне тряпку.

Он подал. Я зачеркнула ею собственное имя в гарнизонной книге и написала сверху: "Веш Р. - по договору, плата вперед, без скидки". Олег посмотрел на запись, потом на меня.

- Это против правил, - сказал он.

- Это против глупости. Если я должна платить, я хочу видеть, за что. И пусть дом тоже видит, что я плачу, а не проедаю чужое терпение.

Олег кивнул. Это было не одобрение, это было признание, что я говорю на его кухонном языке.

Тая поставила передо мной вторую миску - уже кашу, с маслом и солью. Я ела, глядя в окно. Во дворе Варг Седой пересчитывал телеги с углем. Делал он это медленно, с тем особым солдатским терпением, с каким считают вещи, которые кто-то обязательно украдет.

- Варг не уйдет обедать, - сказала Тая.

- Варг не уйдет обедать, пока я не отнесу ему подпись.

- Какую подпись?

- Подпись о получении ключа от моей комнаты. Ключ сейчас у него. Он ждет, что я приду просить. Я не пойду просить. Я пошлю подпись через Север.

Тая посмотрела на меня так, будто я объявила, что полечу без крыльев.

- Мальчика? К капитану?

- Мальчик - это мальчик. Ключ - это ключ. Варг не имеет права не пустить ребенка, потому что ребенок не заложница и не свидетельница. Он обязан принять бумагу и расписаться. Если он распишется - ключ у меня. Если не распишется - у меня есть его отказ.

Я сложила лист, передала Северу и показала, куда нести. Мальчик ушел, вытирая руки о передник. Тая вздохнула.

- Ты учишь его не бояться мужчин с оружием.

- Я учу его не бояться бумаги.

- Это одно и то же.