Александр Витальиев – Палачиха для дракона. Договор чести (страница 5)

- Надзиратель не велено пускать заложницу после девятого колокола.

- У меня нет колокола, - ответила я. - У меня реестр и три фамилии, которые сегодня должны быть живы до утра. Потом я сразу вернусь.

Она не двинулась с места. Я постояла, посмотрела на нее, и она поняла, что я не торгуюсь. Она открыла дверь своим ключом, и я шагнула в холод каземата, в вонь сырого камня и прогорклой капусты.

Вторую камеру я прошла быстро. Там сидел Яков Лось, мелкий конокрад, тридцать лет, бездетный, без жены. Он взял миску, понюхал и криво усмехнулся. Я не стала с ним говорить: конокрады не любят, когда их жалеют, а жалость у меня кончилась еще в коридоре, где Марта смотрела на меня, как на чужую жену. Третья камера была в самом конце, у стены, где камень особенно сильно тянул холодом снизу.

Там сидел Марко Вейн.

Он не спал. Он сидел на койке, обхватив колени руками, и смотрел на дверной проем так, будто ждал меня. Я опустилась на корточки, поставила миску к решетке. Похлебка плеснула через край, обожгла мне пальцы. Я не выдернула руку, а он смотрел, как с моей кожи капает горячее, и на его лице было выражение, которое я видела только у тех, кого уже привели к плахе и оставили ждать утра.

- Ешь, - сказала я. - Завтра легче не будет.

Он протянул руку через решетку, взял миску, и наши пальцы соприкоснулись. Он не отдернул. Я тоже. Я подержала его ладонь в своей, потому что так было нужно, и я давно перестала делать вид, что мне за это не платят. Потом он убрал руку, я поднялась и сказала:

- Утром придет писарь. Подпишешь, что ел.

Он кивнул. Я пошла обратно, и спиной я чувствовала, как он ест. Громко. Жадно. По-человечески.

У выхода меня ждала Марта. Я отдала ей пустую миску и спросила:

- Брину Ушастому передай: я зайду к нему утром, до совета. Мне нужен реестр за прошлый месяц, копия. Я заложница, имею право.

Она поджала губы.

- Брин сам знает, кому давать.

- Тогда пусть сам мне откажет, - ответила я. - При свидетелях, с печатью. Так положено по договору.

Она отперла дверь, и я шагнула обратно в тепло дома. На площадке второго этажа я остановилась, достала из кармана квадрат с моей подписью через черту и посмотрела на него при свете факела. Мелкие буквы, выцветшие чернила, моя рука, его рука. Завтра я эту бумагу положу в реестр, который мне отдаст Брин, и она ляжет рядом с его фамилией. И если совет спросит, я покажу. И тогда мы посмотрим, как Ларва Тень будет объяснять, почему подпись палача стоит на одной строке с подписью командора.

Я спрятала квадрат, вытерла руки о передник и пошла к себе. У двери стоял Север Тихоступ, мой ученик, и держал в руках свой реестр - первые пять фамилий, выведенные дрожащей прописью. Он посмотрел на меня, я на него, и он сказал:

- Я не смогу завтра.

Я кивнула.

- И не надо, - ответила я. - Завтра я сама. Иди спать.

У камеры, где сидел первый, я села на корточки и поставила миску к решетке. Его звали Степан Роев, тридцать два года, бывший десятник северного обоза. На одеяле спал ребенок - его дочь, четырех лет, которую не успели забрать родственники, потому что совет писал приговор в одни сутки и даже тюремный писарь не знал, что в камере будет ребенок. Я сняла с шеи ленту, которой была перевязана моя коса, и просунула в решетку - маленькая, выцветшая, с моей вышивкой.

- Это для нее, - сказала я тихо. - Когда проснется, заплети ей волосы. Чтоб не лезли в глаза.

Он взял ленту, посмотрел на меня и ничего не сказал. Я выпрямилась и пошла к следующей камере, потому что у меня было мало времени, а еще две фамилии ждали и не знали, что я их помню.

Глава 3. Разговор после совета

Первый медный круг я выложила на стол еще до рассвета, чтобы медяки не звенели, когда за стеной заворчит кухня. Семнадцать монет за ночь, когда приговоренного звали вслух по имени, и я впервые услышала, как моя собственная рука на мгновение опоздала на полвдоха. Я считала медленно, сдвигая каждую монету указательным пальцем к краю стола, потому что считать - значит не думать. Слева от книжки долга дома лежала вчерашняя записка от писаря канцелярии. "Заложица чести обязана явиться в совет по делу о тайном договоре командора северной стражи Радана Кейла". Я положила записку под корешок, чтобы не смотреть на печать.

Марта, ключница, встретила меня у порога гостевого крыла так, словно я была прошлогодней копотью на ее скатерти. Она была маленькая, точная, в темном платье с серебряной брошью рода, и я поняла, что она узнала меня не по лицу - по кожаному саквояжу, пропитанному запахом чужой крови и дешевой извести. Брин Ушастый, ключник казематов, тоже узнал и налил мне горячего чая без спроса, поставив кружку на грязный поднос, чтобы не касаться моего стола чистой посудой.

Я открыла книгу долга дома. Мне нужно было знать, на что меня подписали.

Цифры шли ровно, как удары метронома. Стол, кров, дрова, чернила, свечи, отдельная комната под опись - все это стоило ровно столько, чтобы любая попытка уехать без разрешения стражи оставляла меня в долгу перед казной командора. Я вела колонку "получено" и колонку "не получено". В графе "не получено" стояло право входить на кухню и право видеть реестр приказов без цензора. Под обеими строками одна и та же подпись: Варг Седой, капитан дворовой стражи. Подпись была мягкая, почти женская, что для северного стража казалось издевательством.

- Долг считаете? - спросила Марта, не оборачиваясь. Она перебирала связку ключей у пояса, как монахиня - четки.

- Считаю, - ответила я. - Хочу знать, за что плачу.

- Вы не платите. Вы заложница. Платит дом.

- Заложница чести - гость под подпиской. Не служанка и не вещь. Если я гость, у меня есть право знать, что мне должны.

Марта впервые посмотрела мне в глаза. В ее взгляде не было злобы - было то самое усталое северное любопытство, с которым смотрят на садовый инструмент не по сезону.

- Стол, кров, чернила, - перечислила она. - Больше ничего. Реестр приказов - через командора.

- Я знаю.

- Тогда зачем считаете?

- Потому что считать - значит не думать, что меня завтра обвинят в том, чего я не делала.

Марта промолчала. Это была маленькая победа, но победа.

Дверь в конце коридора открылась раньше, чем я успела отложить перо. Радан Кейл вошел так, как входят в собственную кухню - не извиняясь. Он был в мундире без ремня, что для северной стражи означало либо траур, либо домашний арест. На его руках не было перчаток, и я впервые увидела, что у него длинные музыкальные пальцы, совсем не казненные. Он остановился у моего стола и посмотрел на разложенные монеты так, будто это были не медяки, а лица.

- Семнадцать, - сказал он.

- Семнадцать, - подтвердила я. - За ночь, когда человек, чье имя вы подписали, был еще жив.

- Риана.

- Я считаю вслух, чтобы вам было удобно.

Радан не сел. Он просто положил ладонь на край стола, и я заметила, что костяшки у него стерты вчерашней тренировкой. Рядом с моими медяками его рука казалась чужой, слишком большой, слишком живой.

- Долг дома перед вами закрыт до конца недели, - сказал он ровно. - Кроме одного пункта.

- Какого?

- Права свидетельницы. Вы отказались говорить в совете.

- Я не отказалась. Я потребовала полный архив прежде, чем давать показания. Это не отказ. Это порядок.

Радан впервые посмотрел на меня так, как не смотрел ни один командор на палача. Не сверху, не насквозь, не с той холодной жалостью, которой меня одаривали стражи у ворот. Он смотрел на меня, как смотрят на человека, которому задолжали и не знают, как отдать.

- Архив откроют в пятницу, - сказал он. - При двух свидетелях.

- При двух свидетелях, - повторила я. - Хорошо.

Он кивнул и вышел, не оглянувшись. Монеты на столе тихо звякнули от сквозняка. Я закрыла книгу долга, прижала ее локтем и впервые за утро поняла, что хочу есть.

В коридоре пахло хлебом и чужими духами.

Голод оказался честнее страха. Я спрятала книгу долга под подушку, чтобы Марта не пересчитала мои же собственные цифры, и пошла по коридору на запах хлеба. Не потому что хотела есть. Потому что в доме командора кухня была единственным местом, где заложнице чести разрешали стоять без объяснений.

Тая мыла котлы. Она не обернулась, но плечи у нее осели, когда она узнала мои шаги.

- Ты опять не ела, - сказала она в котел.

- Я ела вчера.

- Вчера ты пила чай. Я видела кружку. Это не еда.

Я села на перевернутое ведро у печи, потому что стул в кухне был один и стоял на нем Олег Корма, начальник дворовой кухни, который считал каждую горсть крупы и каждую слезу поваренка. Олег кивнул мне, как кивают инструменту не по сезону, и вернулся к своим ведомостям. На стене висел список должников гарнизона, и среди фамилий я увидела свою - сбоку, мелким почерком, отдельной строкой.

- Это что? - спросила я Таю.

- Долг за кров, - ответила она. - Ты думала, тебя поселили за красивые глаза?

- Я думала, что договор подписан не с кухней.

- Договор подписан с домом, а дом считает все. - Она наконец обернулась. Под глазами у нее были тени, и я поняла, что сестра не спала. - Заложница чести, гостья под подпиской, свидетельница по делу об измене. И все это ест один раз в день, потому что утром считает монеты, а вечером считает тени на стене.

- Я поем сейчас.

- Ты поешь, когда я поставлю перед тобой миску. А до тех пор сиди.