Александр Витальиев – Нищенка с печатью дракона. Вернуть по приказу короля. Книга 2: Цена зимней клятвы (страница 5)

— Она ничего не получит, — сказал он, и это было уже не про спальню, и мы оба это знали.

Я развернулась и пошла к лестнице. На середине коридора я остановилась, потому что ноги перестали меня держать, и я прислонилась к стене плечом, и плащ съехал, и я поправила его, и за моей спиной было тихо, и я знала, что он стоит и смотрит, и что он не подойдёт, и что я не обернусь, и что это первый раз за три года, когда мы оба молчим о том, о чём нужно сказать вслух.

Я пошла дальше. В кухне пахло капустой и дымом, и Бринн, мальчишка-посыльный, покраснел и поставил передо мной миску, не глядя в глаза, и я поняла, что слух уже дошёл до нижнего города, и что к обеду он дойдёт до рынка, и что к вечеру весь город будет знать, что бывшая жена вернулась, и что лорд отдал ей свой плащ, и что гостья из Зимней Ветви стоит в коридоре с руками на животе, и что печать под рукавом ожила, и что лорд не спал всю ночь, и что это, может быть, начало, а может быть — конец.

Глава 3. Беременная у порога

Шаги в коридоре были чужие. Не тяжёлые, как у Тобина, не ровные, как у Марты, — осторожные, с паузами на каждой половице, будто человек привык к тишине и теперь не знал, можно ли её нарушать. Я стояла у двери своей комнаты, той, что через стену от его покоев, и слушала, как этот звук приближается, и думала: если это Марта с ключами, я спрошу про замок; если Бринн с запиской — выброшу не читая; если Дарвен — я не открою.

Это была не Марта. Из-за поворота вышла Инара.

Она была бледнее, чем я помнила. Волосы убраны небрежно, плащ наброшен на плечи, под плащом — дорожное платье из тонкой шерсти, и под этим платьем, если присмотреться, был уже виден живот. Не большой. Только намёк, что там что-то есть, и что это что-то скоро будет здесь, и что весь замок уже об этом знает, кроме меня, потому что мне не положено знать первой.

Она остановилась в трёх шагах. Не поздоровалась. Не посмотрела на дверь за моей спиной, хотя именно туда она шла, я это видела по тому, как её взгляд скользнул по ручке и отдёрнулся.

— Я думала, ты ещё в городе, — сказала она. Голос у неё был тихий, ровный, но в самом конце «городе» что-то дрогнуло. Не слово — воздух вокруг слова.

Я не ответила сразу. Мне нужно было время, чтобы пересчитать её лицо и убедиться, что я не придумываю то, что вижу. Под глазами у неё лежали тени, которых не было зимой, когда мы стояли по разные стороны камина в его кабинете. Тогда она улыбалась мне в лицо, и я улыбалась в ответ, и обе знали, что это не улыбка. Сейчас улыбки не было. Была усталость и что-то похожее на страх, только страх был не за неё — за того, кто под сердцем.

— Тебя не ждали так рано, — сказала я. Это было правдой. Мне сказали в кухне, что до вечера она не вернётся, а значит, она приехала раньше, и кто-то её привёз, и кто-то её встретил, и кто-то провёл мимо стражи, не задержав.

Она опустила глаза. Пальцы у неё сжались на отвороте плаща, и я заметила, что на безымянном нет кольца. Того кольца, которое ей обещали. Которое обещали мне, когда я ещё верила, что обещания что-то значат.

— Мне нужно было вернуться, — сказала она. — Здесь мой дом.

Мой дом. Коридор был узкий, каменный, пахнущий сыростью и старым деревом, и этот дом был когда-то моим, и его спальня была моей, и его кровать была моей, и его ребёнок должен был быть моим, и ничего из этого не случилось. Она сказала «мой дом» так, будто проверяла, как это звучит вслух, и звучало это так, что я поверила: она тоже не верит.

— Там, — сказала я и кивнула на дверь за моей спиной. — Твоя комната. Та же, что зимой. Никто её не занял.

Она вздрогнула. Не от слов — от того, что я это сказала спокойно. Она ждала другого. Она ждала, что я вцеплюсь в ручку, или загорожу дверь, или напомню ей, кто здесь был до неё, и она была к этому готова, и я это видела по тому, как её плечи были собраны для удара, и как она не отступила, хотя отступить ей хотелось.

Я отошла от двери. Не для неё — потому что мне нужно было к кухне, и потому что я не собиралась стоять в коридоре и ждать, пока она решит, благодарить меня или ненавидеть за то, что я отошла.

— Астрид, — сказала она мне вслед. Я остановилась, но не обернулась. — Я не знала, что печать вернут так скоро. Я думала, у меня есть время.

Я стояла и слушала её дыхание. У неё сбивалось дыхание, и это было не от подъёма по лестнице. Это было от того, что она сказала «я не знала», и теперь ждала, приму ли я это, и я не приняла, и не отвергла, и от этого ей стало хуже.

— Время, — повторила я. — У тебя было три года.

И пошла по коридору, не оглядываясь. За спиной я услышала, как открылась дверь, как она вошла, как дверь закрылась, и как после этого стало тихо, и в этой тишине я впервые подумала, что она тоже боится. Не меня. Того, что будет, когда ребёнок родится, и когда печать останется у меня, и когда замок останется моим по праву, а её — только по обещанию, которое никто не записал.

Кухня встретила меня паром и голосами. Три поварихи стояли у стола, и при мне замолчали — не сразу, а с той задержкой в полслова, которая хуже любой тишины. Я прошла к своему месту у дальней стены, к табурету, который мне поставили вчера, и села. Табурет был низкий, с чужой ножкой, и под него подложили щепку, чтобы не качался. Кто-то подложил, и я не знала кто, и это меня задело больше, чем я ожидала.

Старшая повариха, та, что при Дарвене ещё девчонкой пришла, поставила передо мной миску. Не ту, в которой носят слугам, — глиняную, с ободком, из тех, что подают к столу в зале. Я посмотрела на миску, потом на неё. Она отвела глаза. Не от стыда — от того, что стыд ей не полагался по должности, и она не хотела показывать его при других.

— Щи, — сказала она коротко. — Ешьте, госпожа.

Госпожа. Слово упало в миску, как камень. Я не поправила. Я знала, что поправь я — станет хуже, потому что поправка означала бы, что я приняла это всерьёз, а я принять всерьёз не могла: я была в чужом платье, с чужим именем на руке, и сидела на табурете с подложенной щепкой.

Я ела. Щи были горячие, и от них пахло капустой и лавровым листом, и это был тот же запах, что в моей кухне три года назад, когда я сама решала, сколько класть лаврушки и не класть ли её вовсе. Я доела. Миску оставила у края стола, и старшая повариха забрала её молча, и я заметила, что забрала вместе с ободком, как у господской посуды.

— Инара вернулась, — сказала вторая повариха, молодая, та, что при мне всегда говорила лишнее. — С дитём.

Она сказала «с дитём» так, будто дитя уже было в колыбели, а не под сердцем. Я встала. Табурет подо мной скрипнул, и этот звук был громче, чем мне хотелось.

— Где она сейчас? — спросила я.

— У себя, — ответила старшая. — Лорд ещё не знает. Или знает, но не спускался.

Я кивнула и вышла. В коридоре было холоднее, чем в кухне, и сырость стояла в камне, и я шла и думала о том, что «лорд ещё не знает» — это неправда, потому что в этом замке лорд всегда знает первым, просто молчит дольше других. Я шла к лестнице, и на повороте увидела Бринна.

Он стоял у стены, прижавшись к ней плечом, и руки у него были в карманах, и вид у него был такой, будто его только что ударили, но не сильно, а так, чтобы он понял, что могут ударить сильнее. Он увидел меня и покраснел. Покраснел ушами, потом шеей, потом тем местом, где у мальчишек начинается грудь.

— Госпожа, — сказал он.

— Что? — спросила я.

Он вытащил из кармана записку. Протянул, не глядя. Я взяла. Бумага была тонкая, дорожная, с чужим сургучом — не дворцовым, не замковым, а тем, что жгут на станциях, когда экономят на хорошем воске. Я развернула.

«Госпожа Астрид. Печать подтверждена. Цикл продлён королевским указом до первой весны. Ваш статус — гостья с печатью, не жена, не служанка. Имеете право входить в совет и архив. Имеете право выходить к нижнему городу без стражи. Писец Эрвин».

Я перечитала дважды. У меня пересохло во рту. Цикл продлён. До первой весны. Это значило — зима, вся зима, и ещё кусок весны, и за это время можно родить, и вырастить, и объявить, и успеть сделать всё, что они там собирались сделать с моим именем.

— Кто дал? — спросила я.

— Привезли с утренним обозом, — ответил Бринн. — Сказали — в собственные руки.

Я сложила записку. Подержала в руке. Бумага была чуть тёплая от его кармана, и эта теплота была чужая, и я убрала её за пазуху, к телу, туда, где под рукавом ныл шрам.

— Бринн, — сказала я. — Ты знал, что она вернулась?

Он кивнул. Потом помотал головой. Потом снова кивнул, и я поняла, что он знал, и ему велели молчать, и он не выдержал и сказал мне, потому что сказать ему было легче, чем не сказать, и потому что ему за это ничего не будет, если он скажет, а если не скажет — будет, и он это уже понимал.

— Иди, — сказала я. — И если спросят — не говори, что отдал.

Он ушёл. Я осталась в коридоре одна, и в руке у меня была записка, и на запястье ныл шрам, и где-то за стеной, в комнате, которая была моей, сидела женщина с моим кольцом на полставки и моим ребёнком на полсрока, и я знала, что вечером мне нужно будет идти к Дарвену, и что я не пойду, и что он не придёт, и что мы оба будем делать вид, что я не знаю, и он не знает, и что это тоже не считается.

Я остановилась на повороте и прижала ладонь к стене. Камень был ледяной, и под кожей шрам отозвался так, будто кто-то провёл по нему ногтем с изнанки. Записка лежала за пазухой, и от её тепла — чужого, мальчишеского — у меня горела кожа под ребрами.