Александр Витальиев – Нищенка с печатью дракона. Вернуть по приказу короля. Книга 2: Цена зимней клятвы (страница 3)

Глава 2. Шрам, который помнит

Ворота были открыты настежь, и от этого было хуже, чем если бы они были заперты. Запертые ворота можно было бы считать отказом, открытые — это приглашение, а я никогда не любила, когда меня приглашали туда, откуда меня вышвырнули.

У ворот стоял Эрвин. Не Дарвен, не Марта, не домоправитель — писец с пером за ухом и со свитком в руках, на котором красовалась свежая королевская печать. Я остановилась в трёх шагах от него и не поздоровалась. Он тоже не поздоровался. Мы смотрели друг на друга как люди, которые видят друг друга не в первый раз и оба жалеют, что не в последний.

— Цикл продлён, — сказал он наконец. — Год. По указу суда. Подпись — Лисса из Дома Серой Воды, проверяющая исполнение.

Я взяла свиток. Сургуч был горячий, словно его только что сняли с огня, и когда мои пальцы легли на печать, шрам под рукавом дёрнулся. Не больно, не сильно — так, как дёргается старый нерв, который помнит больше, чем хочет его хозяин.

— Год, — повторила я.

— Год, — подтвердил Эрвин. — Теперь счёт до первой весны, а не до первого снега. Разорвать можно тремя путями. Добровольный отказ носительницы, публичный суд Совета Домов или признание рода, что печать была украдена. Третий путь, — он посмотрел на меня очень внимательно, — уничтожает лорда Дарвена как лорда. Поэтому он сегодня дома.

Я кивнула и пошла к дверям. Чёрное платье, которое мне одолжили в нижнем городе, сидело так, будто его шили на кого-то другого и я в него влезла на спор. Подол волочился по камню, на груди ткань натянулась, на лопатках провисла, и я знала, что каждый, кто посмотрит, увидит, как плохо мне здесь быть. Мне было всё равно.

Домоправитель встретил меня в нижнем коридоре. Он стоял там, где три года назад не соизволил встретить меня вовсе, и смотрел на меня так, словно я была незваной родственницей, которая вернулась на похороны.

— Гостья с печатью, — сказал он. — Комната у кухни. Спального белья два комплекта, на окне ставни на ночь, в кухню — только через заднюю дверь.

— Ключ, — сказала я.

Он моргнул.

— Ключ от комнаты. И от ставни. И от кухонного архива.

— Кухонного архива, — повторил он, и я видела, как у него шевельнулись желваки. — У гостей нет ключа от архива.

— У гостей нет, — согласилась я. — У хранительницы печати на время зимнего цикла — есть. Я могу вызвать Эрвина и попросить его прочитать вам параграф.

Он смотрел на меня долго. Потом полез в карман, достал связку, снял с неё два ключа и положил на поднос. Ключи были медные, старые, с клеймом рода Северного Огня — тот самый дракон, свернувшийся в кольцо, которого я когда-то носила на поясе и который сняла с меня судья Лисса, когда объявляла развод.

Я взяла ключи. Они были тёплые. Я могла бы поклясться, что они были тёплые не от его руки.

За моей спиной послышались шаги — тяжёлые, неровные, как у человека, который идёт и считает шаги и сбивается. Я не обернулась. Я знала, чьи это шаги. Я знала это не по звуку, а по тому, как ключи в моей руке стали горячее, и по тому, как шрам под рукавом натянулся, и по тому, как Эрвин за моей спиной вдруг перестал дышать.

— Астрид, — сказал он.

Я обернулась. Он стоял в конце коридора, в своём тёмном кафтане, без плаща, с непроспавшимся лицом, и руки у него были пустые, и это было хуже всего, потому что руки у него всегда были заняты — перчаткой, поводком, свитком, клинком, — а сейчас они висели вдоль тела, как у человека, который забыл, зачем шёл.

— Лорд Дарвен, — сказала я.

Он дёрнулся. Едва заметно, но я увидела. Я увидела, как он сглотнул, и как дёрнулся кадык, и как у него на скулах проступили желваки, и как он посмотрел не на меня, а на мои руки, на ключи, которые я держала, и как у него на запястье — на том же, что и у меня, — под манжетой что-то шевельнулось.

— Ключи, — сказал он.

— Ключи, — согласилась я. — Мои.

Я повернулась и пошла по коридору. Мимо него. На полшага. Я чувствовала его тепло через этот полшага, и его дыхание, и запах его одежды — тот самый, который я не смогла забыть за три года и ненавидела себя за это каждое утро под мостом. Он не двинулся мне навстречу. Он не двинулся мне наперерез. Он просто стоял, и я шла, и в какой-то момент наши рукава — мой чёрный, чужой, и его тёмный, родовой — почти соприкоснулись.

Я дошла до поворота и остановилась. Не обернулась. Положила ладонь на стену, там, где камень был тёплый, и почувствовала, как под моей ладонью, под кожей, под шрамом, под клеймом дракона, медленно просыпается что-то, что я три года считала мёртвым.

За моей спиной было тихо. Ни шагов, ни дыхания, ни голоса. Только тёплый камень под ладонью и ключи в кулаке, и где-то в конце коридора — человек, который стоял и смотрел мне вслед, и я знала это, и он знал, что я знаю, и это было первое, что между нами за три года было сказано вслух.

Коридор за поворотом был пуст, и это тоже было хуже, чем если бы в нём кто-то стоял. Слух по замку бежал быстрее любого посланного, и к тому времени, когда я добралась до кухни, обо мне уже знала каждая прислуга, каждый конюх, каждая прачка у колодца, и каждый знал ровно столько, сколько было нужно, чтобы смотреть на меня так, словно я вернулась с того света и ещё не решила, стоит ли оставаться.

Кухня пахла капустой и дымом. Котлы стояли на месте, и стол, за которым я когда-то резала хлеб для двадцати человек, тоже стоял на месте, только теперь за ним сидел Тобин, и перед ним лежала миска, и он ел так, будто не ел три дня, и я поняла, что он, наверное, действительно не ел три дня.

— Гостья с печатью, — сказал он, не поднимая головы. — Слышал уже. Ключ от архива получила. Слышал тоже.

Я остановилась в дверях и посмотрела на него. Он был худее, чем под мостом, и грязнее, и глаза у него были красные — то ли от ветра, то ли от того, что он три ночи подряд пил дешёвое пиво и ждал, пока ему заплатят за печать. Он не поднял головы. Он знал, что я смотрю, и он не хотел, чтобы я видела его лицо, и это было, пожалуй, единственное честное, что он сделал за последние сутки.

— Получила, — сказала я. — И ключ от ставни. И от комнаты.

— Угу.

— И право входить в совет, — добавила я. — И право вызывать свидетелей. И право блокировать любую сделку лорда без моей подписи.

Он перестал жевать. Поднял голову. Посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который только что сказал вслух то, что оба думали, и от этого стало страшно обоим.

— Это что ж выходит, — сказал он медленно, — ты теперь при замке?

— Я при печати, — ответила я. — Печать при замке. Замок при лорде. Лорд при мне, пока я не захочу иначе.

Тобин отложил ложку. Посмотрел на миску, на меня, на дверь, за которой только что скрипнула половица, и я поняла, что он считает, кто мог подслушивать, и я поняла, что он считает правильно.

— Заплати, — сказал он тихо. — За возврат. Мы же договаривались.

— Мы договаривались, что ты вернёшь печать через суд, — сказала я. — Ты вернул. Суд состоялся. Цикл продлён. Плата — не мне. Плата — короне. Если хочешь получить место при кухне, иди к лорду и проси. Только сначала подумай, что ты ему скажешь, когда он спросит, почему ты продал мне мою же печать за серебро, которое ты пропил вчера.

Он побелел. Не покраснел — побелел, так, что даже губы стали серыми, и я впервые за два дня подумала, что Тобин, может быть, не так прост, как притворяется, и что его страх передо мной — это не страх нищего перед бывшей хозяйкой, а страх человека, который знает, что его поймали не на одном, а на двух концах.

Я подошла к столу, положила ключ от архива на край миски и пошла к чёрному ходу. У двери меня догнал голос — не Тобина, другой, тихий, с трещиной.

— Астрид.

Я обернулась. В дверях кухни стояла женщина. Незнакомая. Нет — знакомая. Беременная, с руками на животе, в дорогом, но помятом платье, с лицом, на котором было написано всё сразу: усталость, страх, злость и что-то ещё, чему я не знала названия, потому что я никогда не видела этого выражения на лице женщины, которая пришла в мой дом.

— Инара, — сказала я.

— Из Зимней Ветви, — поправила она, и голос у неё дрогнул. — Гостья. Лорд Дарвен обещал…

— Лорд Дарвен, — сказала я, — может обещать что угодно. Комната у кухни — моя. Ключ — мой. Право входа — моё. Ребёнок — не мой. А в остальном, — я посмотрела ей в глаза, и она отвела взгляд первой, — добро пожаловать в дом, где вас ждут меньше, чем вы думаете.

Я вышла. За моей спиной Инара заплакала — тихо, как плачут женщины, которые давно разучились плакать вслух. Я не обернулась. Я дошла до своей комнаты, открыла замок, вошла, закрыла дверь и повернула ключ. За стеной послышались шаги — те самые, неровные, и я села на кровать, и положила ладонь на тёплый камень, и печать под рукавом отозвалась, и я впервые подумала, что, может быть, вернулась не зря.

Шаги за стеной не прекращались. Тяжёлые, неровные, с остановками — будто человек считал до десяти и сбивался. Я знала этот ритм. Я знала его раньше, когда мы жили в одной спальне и я просыпалась от того, как он встаёт среди ночи и ходит вдоль окна, и не могу уснуть, и не хочу говорить почему. Теперь между нами была стена, и дверь с моим замком, и ключ у меня в кулаке, и это должно было означать, что всё кончено. Шаги не кончились.

Я встала с кровати, подошла к стене и положила ладонь на камень. Он был тёплый. Не от печи — печь в моей комнате ещё не топили. Тёплый оттуда, с его стороны. Под моей ладонью шрам на запястье дёрнулся, как живой, и я почувствовала, как под кожей медленно прокатывается что-то горячее, как будто кто-то провёл по старому ожогу кончиком ножа, не раня, а напоминая. Печать рода Северного Огня. Моя. Его. Наша — как шрам, который нельзя разделить ножом, можно только признать.