Александр Витальиев – Нищенка с печатью дракона. Вернуть по приказу короля. Книга 2: Цена зимней клятвы (страница 2)

— Я знаю, что мне даёт печать, — ответила я. — Я три года читала законы под мостом, пока вы тут пили кислое вино.

Тишина ударила по ушам. Бородавка на скуле молодого застыла, и он перестал жевать.

Дарвен смотрел на меня, и я впервые за утро поймала его взгляд, и в нём было что-то, чего я раньше не видела — не страх, не злость, а какая-то тяжёлая, серая усталость, и я подумала, что, может быть, он тоже не спал, и что, может быть, за этой стеной, в его покоях, тоже топили печь, и что, может быть, не зря.

— Эрвин, — позвала я, не оборачиваясь.

Писец шагнул вперёд из-за двери, где он, оказывается, стоял всё это время, и я услышала, как зашуршало его перо.

— Запиши, — сказала я. — Гостья с печатью Астрид из рода Северного Огня требует у старейшин отчёт о расходах замковой кухни за три года. Право требовать — по закону о зимнем цикле, статья четвёртая, параграф о содержании носительницы.

Старик поперхнулся. Женщина вскочила, и тонкая шея её натянулась, как струна.

— Вы не смеете, — прошипела она.

— Я смею, — ответила я. — Я три года молчала. Теперь я хочу знать, на что ушли мои деньги.

Дарвен медленно опустился обратно на стул. Я видела, как побелели костяшки его пальцев на подлокотнике, и я подумала, что он, наверное, сейчас скажет «уйди», или «довольно», или «Астрид», и я заранее знала, какое из этих слов ранит меня сильнее, и я была к этому готова, и от этой готовности мне стало так тошно, что я едва устояла.

Он ничего не сказал. Только посмотрел на Инару, и Инара опустила глаза, и её пальцы снова легли на живот, и я подумала, что она, наверное, тоже считает, сколько стоит молчание в этом замке, и что у неё, наверное, счёт другой.

Я допила вино. Поставила кубок на стол — не на поднос, а прямо на дерево, и оно глухо стукнуло, и эхо пошло по залу, и я развернулась, и пошла к двери, и дверь была всё ещё не заперта, и за ней стоял Эрвин с пером в руке, и я прошла мимо него, и он записал и это тоже, и я знала, что запишет.

Я не успела сделать и пяти шагов по коридору, когда за спиной скрипнул стул.

— Астрид.

Голос был низкий, тот самый, с хрипотцой на согласных, и я почувствовала, как шрам под рукавом дёрнулся, будто кто-то провёл по нему холодным ногтем. Я остановилась. Не обернулась. Потому что если обернусь, он увидит, что у меня дрогнуло веко, а я этого не хотела, и не хотела, чтобы он знал, чего я не хочу.

— Что? — бросила я через плечо.

Шаги. Тяжёлые, неровные, и я слышала, как он идёт не прямо, а чуть в сторону, будто обходит стол, будто обходит Инару, будто обходит что-то ещё, и я считала шаги, потому что считать шаги проще, чем думать.

Он остановился в двух шагах за моей спиной. Я почувствовала это расстояние кожей — между лопатками стало теплее, и я знала эту его манеру стоять слишком близко для чужого и слишком далеко для бывшего мужа.

— Печать, — сказал он тихо. — Она ожила.

— Я знаю, — ответила я. — Я её ношу.

— Она горит. У меня.

Я медленно повернулась. Он стоял, и его правая рука висела вдоль тела, и пальцы её были разжаты, и я увидела на тыльной стороне ладони, у основания большого пальца, тонкую красную полосу, которой вчера не было, и она пульсировала в том же ритме, что и мой шрам, и я поняла, что это значит, и от этого понимания у меня пересохло во рту.

— Закон крови, — сказала я. — Если носительнице плохо, владельцу тоже. Я три года это забывала. А ты, выходит, нет.

Он сжал руку в кулак. Красная полоса ушла под кожу, и он поморщился, и я поймала себя на том, что делаю шаг к нему, и остановила себя, и этот шаг, который я не сделала, был громче любого слова.

— Ты не ела сегодня, — сказал он. Это прозвучало как обвинение.

— А ты? — спросила я, и тут же пожалела, потому что это прозвучало как забота, а забота была не тем, что я могла ему позволить.

Он не ответил. Только посмотрел на моё запястье, на сбившийся рукав, на тонкую красную нитку, которая ползла по шраму, и я вдруг поняла, что он никогда раньше не видел, как она оживает, потому что три года назад я её прятала, а три года под мостом её некому было видеть.

— Тебе нужна еда, — повторил он. — И отдельная комната.

— Комната у кухни, — сказала я. — Мне уже сказали.

— Это не подходит.

— Подходит. Мне. Не тебе.

Он поднял взгляд. Серые глаза, усталые, с красными прожилками, и в них было что-то, чего я не хотела видеть, и я отвела свои, и это было ошибкой, потому что он принял это за слабость и шагнул ближе, и я почувствовала запах его плаща — дым, холод, его кожа, — и у меня свело горло.

— Астрид, — сказал он, и голос у него сел, и это было его первое имя за три года, и я поняла, что он тоже его услышал, и что ему от этого не легче.

— Лорд Дарвен, — поправила я. — Если вы закончили, я пойду.

Он не отступил. Его тень легла на мои башмаки, и я смотрела на эту тень и думала, что три года назад я бы подняла руку и сама коснулась его щеки, и сейчас я не могла поднять руку, потому что она бы его коснулась, а я этого не хотела, и не хотела, чтобы он знал, чего я не хочу.

— Мне принести суп? — спросил он, и это прозвучало так жалко, что мне стало его жалко, и от жалости я едва не согласилась, и согласия он прочесть не мог, и я видела, как он пытается.

— Пришлите Марту, — сказала я. — И печь пусть истопят. В комнате холодно.

Я развернулась и пошла. На середине коридора я остановилась, потому что ноги перестали меня держать, и я прислонилась плечом к стене, и стена была тёплая, и я вспомнила, что где-то за ней его покои, и отдёрнула плечо, и пошла дальше, и спина горела, и я знала, что он смотрит мне вслед, и не обернулась.

Коридор за моей спиной долго оставался тихим, и от этой тишины мне стало хуже, чем от его шагов. Я добралась до своей двери, толкнула её плечом и вошла, и комната встретила меня холодом и запахом чужой мебели, и я поняла, что забыла, как пахнет замок изнутри, когда ты в нём гостья, а не хозяйка. Печь была нетоплена. Свеча на столе оплыла до самого основания, и фитиль тонул в своём же воске, и я не стала его поправлять, потому что в темноте легче не видеть стену, за которой, я знала, он сейчас стоит.

Я села на кровать прямо в чужом платье, не снимая башмаков, и поднесла левое запястье к глазам. Шрам горел ровно, тем же ритмом, что и красная полоса на его руке, и я прижала ладонь к груди и почувствовала под ней второй удар — его, глухой, упрямый, и от этого у меня защипало в носу, и я зло сжала зубы, и зубы скрипнули в тишине, и я услышала, как за стеной кто-то прошёл, и шаги были неровные, и я подумала, что он, наверное, тоже считает шаги и сбивается, и от этой мысли мне стало так тошно, что я встала и подошла к двери, и дверь была заперта только с моей стороны, и это было правильно, и этого было мало.

Стук раздался через несколько минут. Тихий, два раза, и я узнала эту манеру — Марта стучала так же, как три года назад, когда приходила сказать, что ужин подан, и я спросила «кто», хотя знала, и она ответила «к Марте ключница, госпожа», и я открыла, и в руках у неё была миска, и от миски пахло так, что у меня свело желудок, потому что я не ела с утра, а с утра было уже два дня.

За Мартой стоял слуга с вязанкой дров. Марта посмотрела на меня, потом на нетопленую печь, потом снова на меня, и ничего не сказала, и это молчание было за меня красноречивее любого вопроса.

— Лорд приказал? — спросила я, и голос у меня вышел ровнее, чем я ожидала.

— Лорд приказал, — кивнула Марта. — И ещё передал вот это.

Она достала из-за спины сложенный плащ. Тот самый, его, серый, с чёрной оторочкой, и я узнала его по шву на плече, который я зашивала сама, ещё там, в прошлой жизни, когда считала, что у нас есть общее будущее, и от этого я взяла плащ осторожно, как берут чужую улику.

— Он сказал — истопить печь, — добавила Марта тихо. — И ещё сказал, что если госпожа будет мерзнуть, то это последнее, что он вам пришлёт, а не первое.

Я переложила плащ на кровать. Миску поставила на табурет. Печь слуга уже разжигал, и от первого огня по комнате пошёл треск, и я стояла и смотрела, как разгораются дрова, и думала, что это его огонь, в моей печке, и что я не просила, и что отказываться уже поздно, и что поздно — это вообще про нас.

— Марта, — позвала я, когда слуга вышел.

— Да, госпожа.

— Где сейчас гостья из Зимней Ветви?

Марта опустила глаза. Я увидела, как её сухие пальцы перебрали край передника, и это был её единственный знак, что она не хочет отвечать, и я всё равно ждала, и она это знала.

— В западной спальне, — сказала она наконец. — На втором этаже. Лорд приказал ей не выходить до утра.

— Он запер её?

— Нет. Он попросил. Она согласилась.

Я кивнула. Подошла к столу и взяла миску. Суп был горячий, жирный, с морковью, и я знала этот рецепт, потому что три года назад его готовила сама, и от этого знания у меня дрогнула рука, и ложка стукнула о край миски, и Марта сделала вид, что не заметила.

— Спасибо, — сказала я. — Можешь идти.

Марта не ушла. Она стояла в дверях, и я подняла голову, и она смотрела на моё запястье, на шрам, и впервые за весь вечер я увидела на её лице что-то, кроме привычной осторожности, и это было узнавание, и я поняла, что она знала про шрам и раньше, и что это она его видела первым, там, у ворот, и что именно она тогда позвала Эрвина, и что она, может быть, единственная в этом замке, кто рад, что я вернулась, и от этой мысли у меня защипало в носу, и я опустила голову обратно к миске, и Марта вышла, и дверь за ней закрылась, и я осталась одна, и шрам на запястье пульсировал в такт его шагам за стеной, и я считала эти шаги, и сбивалась, и снова считала.