Александр Витальиев – Нищенка с печатью дракона. Вернуть по приказу короля. Книга 2: Цена зимней клятвы (страница 1)

Александр Витальиев

Нищенка с печатью дракона. Вернуть по приказу короля. Книга 2: Цена зимней клятвы

Глава 1. Продлённый срок

Камень под босыми ногами был ещё тёплый, и я запомнила это, чтобы потом ненавидеть себя за то, что запомнила.

Ворота стояли открытыми, и это было не к добру. Когда меня выкидывали три года назад, их закрыли за мной на засов, и я ещё долго слышала, как лязгает железо. Сегодня же створки были просто распахнуты, как рот, и за ними тянуло горячим хлебом, и дымом, и чем-то сладким, от чего сводило челюсть.

Я остановилась. Подол чужого чёрного платья, снятого с чужой мёртвой спины, был мне короток и узок, и я чувствовала на себе взгляды стражников, но это были ещё не те взгляды. Те придут позже.

— Астрид, — окликнули меня.

Эрвин, королевский писец, сидел на перевёрнутом ведре у самой калитки. На коленях у него лежал новый пергамент, и сургуч на нём был незнакомый — синий, с королевской лилией, а не с драконьей мордой. Он увидел, что я смотрю, и почему-то отвёл глаза.

— Ты раньше срока, — сказала я.

Он встал. Ноги у него затекли, и он переступил, профессионально разминая пальцы, чтобы не дрожали.

— Снега ещё не было, — повторила я то, что твердила всю ночь, пока шла. — Судья снял срок на первом снеге. Я помню.

— Срок изменён, — ответил он, и голос у него был ровный, и это было хуже крика. — Королевский суд продлил зимний цикл ещё на год. До первой весны, а не до первого снега.

Я не пошевелилась. Где-то за спиной, в нижнем городе, хлопнула ставня, и я слышала, как женщина зовёт дочь, и дочь не отвечала, и это было так обычно, так невыносимо обычно, что я сжала кулак, и ногти впились в ладонь.

— Покажи.

Он развернул пергамент. Я не взяла его в руки. Я не имела права брать документы из рук писца, пока он сам мне их не отдаст, и мы оба это знали. Я прочла наискось, через его плечо, и буквы прыгали.

«...в связи с новыми обстоятельствами дела о возвращении печати рода Северного Огня... продлить срок содержания носительницы до полного завершения зимнего цикла... подпись: судья Лисса из Дома Серой Воды...»

Лисса. Его Лисса. Та, что спала в его постели, пока я спала под мостом.

— Где он? — спросила я.

Эрвин не ответил, и это тоже было ответом.

Я вошла. Стражники расступились, и один из них посмотрел на мои босые ноги, и я привычно подобрала подол, и ткань затрещала, и я подумала, что мне нужно платье, и что попрошу его у Марты, и что попрошу у Марты только платье и ничего больше.

Во дворе было пусто. Дрова сложены аккуратно, и дворецкий, которого я не знала, новый, стоял на крыльце, и руки у него были сложены на животе, и он смотрел, как я иду, и я шла медленно, чтобы он видел, что я не тороплюсь, и что мне не страшно.

— Госпожа, — сказал он, и слово «госпожа» далось ему с видимым усилием.

Я остановилась перед ним. Он был выше меня на две головы, и руки у него были красные, и я подумала, что он, наверное, стирает бельё, и что он меня не узнаёт, и что я его тоже не узнаю, и что это, может быть, к лучшему.

— Лорд Дарвен в большом зале, — выдавил он. — Гостья из Зимней Ветви тоже там.

Гостья. Инара. Та, что лежала в моей постели, пока я лежала под мостом.

Я кивнула. Подумала, что нужно умыться, и что не буду. Подумала, что нужно надеть чулки, и что не надену. Подушлла к двери, и дворецкий не посторонился, и я протиснулась боком, и ткань на плече треснула, и я почувствовала, как холодный воздух лизнул кожу, и я подумала, что это, наверное, и есть тот стыд, о котором мне говорили, только я его раньше не узнавала.

В коридоре пахло воском и копчёной рыбой, и я знала этот запах, и он бил в переносицу, и я заставила себя дышать ровно. За поворотом слышались голоса — мужской, незнакомый, и женский, тихий, с хрипотцой. Инара. И между ними, молчанием — его дыхание, которое я узнала бы из тысячи.

Я остановилась. Прижала ладонь к стене, и камень был тёплый, и я подумала, что за этой стеной, наверное, дымоход, и что его, наверное, только что топили, и что это, наверное, он и велел истопить.

Эрвин догнал меня. Тихо встал за спиной, и я слышала, как шуршит его перо по бумаге, и я знала, что он записывает всё, и что я ему за это благодарна, и что я ему за это никогда не скажу спасибо.

— Они знают? — спросила я, не оборачиваясь.

— Гостья — да, — ответил он, помолчав. — Лорд — нет.

Я кивнула. Сняла руку со стены, и на ладони остался тёплый след, и я сжала пальцы, и след остался внутри, и я пошла вперёд, к двери в большой зал, и дверь была не заперта, и я подумала, что это, может быть, приглашение, а может быть, ловушка, и что разницы между ними в этом замке давно уже нет.

Я толкнула дверь и вошла, не дожидаясь, пока мне предложат.

В большом зале было натоплено, и от этого сразу заломило в висках, как бывает, когда слишком долго смотришь в снег. Справа, у дальней стены, стоял длинный стол, накрытый на двоих — тарелки, кубки, графин с чем-то тёмным, и я почувствовала, как у меня сводит челюсть. Слева, у камина, полукругом сидели трое: старик с красными от простуды глазами, женщина с такой тонкой шеей, что казалось, голова держится на нитке, и ещё один, помоложе, с бородавкой на скуле, которая подпрыгивала, когда он жевал. Я не знала их в лицо, но знала по голосу — те самые старейшины, что три года назад голосовали за то, чтобы меня вычеркнуть из родовой книги.

Инара стояла у окна. Она была бледнее, чем я помнила, и под глазами лежали тени, и живот под серым платьем уже начинал округляться, и я невольно задержала на нём взгляд, и она это поймала, и её пальцы легли на ткань, как будто прикрывая.

Дарвен сидел во главе стола. Он не встал. Это было важно — он мог встать, и не встал, и я прочла в этом всё, что он хотел мне сказать, и всё, что он сказать не мог. На нём была та же серая рубашка, что и утром, когда я видела его в окно через дорогу, и я подумала, что он не успел переодеться, или не захотел, и что оба варианта одинаково дурны.

— Госпожа Астрид, — сказал старик с красными глазами, и слово «госпожа» он произнёс так, будто пробовал на вкус тухлую рыбу. — Мы не ждали вас так рано.

— Я не госпожа, — ответила я, и мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. — Я гостья с печатью. На этом и остановимся.

Старейшина переглянулся с женщиной. Бородавка на скуле молодого дёрнулась.

— Гостья, — повторила женщина, и в её голосе было столько яда, что я удивилась, как она ещё стоит. — С чужой печатью на чужом запястье. В чужом платье.

Я посмотрела на своё запястье. Рукав сбился, когда я толкала дверь, и тонкая белая полоска шрама была видна, и по ней, как живая, ползла тонкая красная нитка, и я поняла, что печать проснулась, и что они это видят, и что скрывать её я больше не смогу, даже если захочу.

— Печать возвращена судом, — сказала я. — По закону.

— Закон, — вступил Дарвен, и голос у него был тот самый, низкий, с хрипотцой, от которой у меня когда-то подгибались колени. — Закон продлён. До весны, Астрид. Не до первого снега.

Я медленно повернулась к нему. Он не смотрел на меня — он смотрел на свои руки, на графин, на стол, на всё, кроме меня, и я знала эту его манеру: когда ему стыдно, он прячет глаза, и я когда-то принимала это за равнодушие, и оказалась дурой.

— Ты знал, — сказала я. Не спросила.

Он наконец поднял взгляд. Серые, почти белые глаза, и в них не было ни злости, ни раскаяния — только усталость, и я подумала, что три года — это много даже для него.

— Узнал вчера, — ответил он. — Лисса прислала с нарочным. Я не успел.

— Не успел — что?

Он не ответил. Старик хмыкнул, и я услышала, как бородавка на скуле молодого стукнула о зуб.

— Не успел предупредить, — закончила я за него. — Конечно. Как всегда.

Инара кашлянула. Тихо, в кулак, и я увидела, как её плечи вздрогнули, и она прижала ладонь к животу, и я подумала, что ей, наверное, тоже холодно, и что её, наверное, тоже не предупредили, и что у нас с ней, оказывается, больше общего, чем мне хотелось бы.

— Лорд, — сказала она, и голос у неё был ровный, но на последнем слове сорвался. — Можно мне присесть? Мне нехорошо.

Дарвен встал. Наконец. Одним движением, как встают мужчины, которые привыкли подчиняться короне, а не жёнам, и я почувствовала, как внутри что-то дёрнулось, старое, привычное, и я привычно это задавила.

Он пододвинул ей стул. Не мне — ей. И стул был тот самый, дубовый, с высокой спинкой, на котором я сидела три года назад, когда принимала гостей, и я поняла, что он сделал это не нарочно, и что от этого было только хуже.

— Садись, — бросил он мне через стол. — И послушай.

Я не села. Я подошла к графину, налила себе в его кубок, потому что тарелки были только на двоих, и выпила, не спрашивая. Вино было кислое, и от него защипало в носу, и я подумала, что, наверное, дешёвое, и что для меня он дешёвого не жалеет.

— Я слушаю, — сказала я, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Говори.

Старейшина с красными глазами откашлялся.

— Совет Домов соберётся в середине зимы, — начал он. — До тех пор вы остаётесь в замке. На правах... гостей.

— Гостьи, — поправила я. — Не гостей.

Женщина с тонкой шеей фыркнула.

— Гостьи, — согласился старик. — С печатью. Это даёт вам право входить в зал суда, требовать отчёт у домоправителя и вызывать свидетелей. Это не даёт вам права вмешиваться в дела рода.