Александр Витальиев – Измена дракону. Жена, которую опозорили (страница 1)

Александр Витальиев

Измена дракону. Жена, которую опозорили

Глава 1. Слух на рынке

Корзинка оттягивала плечо, пока я шла мимо рыбных рядов, и я впервые за утро порадовалась, что она тяжёлая. Тяжесть давала повод не смотреть по сторонам. Я считала связки сушёного чабреца, перебирала пальцами стебли, чувствовала, как смола липнет к подушечкам, и не слышала, как меня нагоняет шёпот.

Первый шёпот я поймала у прилавка с крупами.

Женщина в сером платке наклонилась к соседке, и та кивнула так быстро, будто проглотила горячее. Я узнала движение: так кивают на чужую беду, когда хотят показать, что знают больше других. Соседка скользнула по мне взглядом — не по лицу, по руке, по корзинке — и отвернулась с тем слишком ровным лицом, каким отворачиваются от чужих грехов, чтобы не подавать вида.

Я замедлила шаг. Не остановилась — останавливаться нельзя, это сразу читается как слабость, — но дала голосу себя догнать.

— Слышала, она и с управляющим, и с конюшим, — сказала торговка зерном, и голос её был такой же сладкий, как её мёд. — Двойная измена. Дракон её выгнал, а она теперь к отцу возвращается с поджатым хвостом.

— А я слышала — наоборот, — отозвалась вторая, пониже. — Это она у нас. Дракон её бросил, а она не смогла уйти тихо.

— Не смогла она. Красивая слишком. Такие всегда путаются.

Кто-то из-за прилавка кашлянул — то ли предупреждая, то ли смеясь, — и я почувствовала, как корзинка снова тянет плечо. Я переложила её в другую руку и сделала вид, что пересчитываю зелья. Сушёный зверобой, шалфей, три пучка мяты, вощёная бумага с порошком коры. Моя корзинка. Моя работа. Единственное, что у меня осталось без оговорок, без подписей, без чужих глаз.

Я прошла мимо. Не замедлила, не ускорила. На прилавке с иголками бабка в чёрной шали уставилась на меня так, словно я была той самой двойной изменой, которую ей принесли на блюдечке, и я кивнула ей — коротко, как чужой, — и отвернулась.

У ворот в переулок, где пахло хлебом и навозом, я остановилась. Просто потому, что у меня дрогнули пальцы. Зверобой хрустнул в кулаке, я разжала руку и увидела, что стебли помялись, а смола осталась на ладони тёмными пятнами.

— Леди Вейл?

Голос был знакомый. Я подняла голову, и увидела Хальда, управляющего дома Морра, — высокого, серого, с таким лицом, будто он пришёл снимать мерку для гроба. Он стоял у чужой кареты без герба, и кучер за его спиной смотрел в сторону.

— Леди Вейл, — повторил он, и это прозвучало не как имя, а как обвинение. — Совет дома Морр просит вас задержаться. У меня письмо для вас. Лично.

Он не подал его сразу. Подождал, пока к нему подойдут две торговки, чтобы видели. Те подошли, конечно. Здесь всегда кто-нибудь подходит, когда нужно посмотреть, как падает женщина.

— Читайте, — сказал Хальд, и протянул мне сложенный лист, запечатанный серым воском без оттиска. — Совет ждёт ответа до вечера. Совету важно знать, готовы ли вы исполнить условия.

Я взяла письмо. Воск был тёплый, и я почувствовала это раньше, чем подумала, что он не должен быть тёплым. На обратной стороне листа стояла маленькая метка: переплетённые крылья. Не герб Морра. Домовая печать совета. Они писали не как муж жене. Они писали как судьи.

— Я прочту, — сказала я, и голос мой звучал ровно, как у женщины, у которой всё в порядке. — Передайте совету, что я прочту.

Хальд кивнул. Он не ушёл сразу. Постоял, оглядел меня так, словно прикидывал, во что я теперь буду одета, когда меня привезут обратно, и только потом сел в карету.

Я осталась стоять. Письмо жгло пальцы. Торговки за моей спиной шептались так громко, что я слышала каждое слово.

— Это она и есть, — сказала первая. — Та самая.

— А что в письме-то?

— Конечно, возвращают. Куда ей теперь.

Я развернула лист прямо у них на глазах, потому что не дать им зрелища — значит признать, что мне есть что скрывать. Воск хрустнул. Я прочла первую строку, и у меня свело живот.

«Условия возвращения в дом Морр…»

Я сложила письмо обратно. Аккуратно, по сгибам, как складывают чужие долги.

— Леди? — окликнула меня торговка зерном, и в голосе её было столько меда, что меня затошнило. — Вам помочь донести?

Я посмотрела на неё. Она была почти моего возраста, только жизнью старше, и в её глазах не было злости — было любопытство и привычка смотреть, как другие падают.

— Нет, — сказала я. — Спасибо.

Я перехватила корзинку и пошла прочь. Туда, где меня ждал отец, у которого мне теперь нечего есть, и сестра, у которой из-за меня тает защита, и письмо в руке, в котором написано, что за мной приедут. Не как за женой. Как за вещью, которую возвращают владельцу.

Ворота переулка скрипнули за спиной, и я не оглянулась.

Я остановилась у стены дома, в двух шагах от переулка, и просто постояла, чтобы меня не качало. В горле стоял вкус меди, будто я долго дышала сквозь зубы. Корзинка с травами оттягивала руку, и я впервые подумала, что зря не оставила её на рынке — кому она теперь нужна, моя корзинка, если меня саму возвращают по описи. Дверь дома была приоткрыта. Я успела сделать шаг, когда из-за угла вынырнула соседка, та самая Марта, что приносила нам пироги, когда мать ещё не закрылась от людей. Она увидела меня и замерла, и в её лице я прочла то, что сегодня читала уже у каждой встречной: жадное, стыдное, быстрое узнавание.

— Элиса, — сказала она. Не «добрый день», не «что с тобой». Имя. Как обвинение.

— Марта, — ответила я и пошла мимо.

— Это правда, что тебя?..

Она не договорила. Ей не нужно было. Я остановилась, потому что остановиться — это всё, что у меня оставалось, чтобы не сделать хуже. Я повернула голову. Марта стояла, перехватив собственный передник, и смотрела на меня так, будто я должна была дать ей зрелище, раз уж не дала его на рынке.

— Что именно ты слышала, Марта? — спросила я, и собственный голос показался мне чужим, ровным, с той вежливой сталью, которой меня учили в доме Морра. Я не знала, что умею так. — Что я привела мужчину в его постель? Что я изменяла ему с собственным управляющим? Что я родила не от него? Что именно сегодня ходит по лавкам?

Она отступила. Не от страха, от неловкости. Передник она мяла так, что белели костяшки.

— Люди говорят… — начала она.

— Люди, — повторила я, — говорят много. Я повернулась к двери и тут увидела, что в проёме стоит Тесс. Сестра смотрела на меня из глубины коридора, и на её лице было то самое выражение, которое я ненавидела больше всего: она пыталась выглядеть взрослой и у неё не получалось. Она была босиком, в старом платье, с учебником травника, зажатым у груди, и у неё дрожали губы. Я поняла, что она слышала, как я разговаривала с Мартой. Я поняла, что Марта ей всё расскажет. Я поняла, что отец уже знает, потому что Хальд не стал бы при мне молчать, и что сейчас он сидит за столом и делает вид, что считает деньги, которых у нас нет.

— Иди в дом, — сказала я Тесс.

Она не двинулась.

— Элиса, — сказала она, и голос у неё был такой, каким бывает голос, когда человек боится расплакаться, но ещё больше боится показать, что не плачет, — ты ведь не…

— Я сказала, иди в дом.

Она ушла. Марта за моей спиной всё ещё мяла передник. Я стояла на пороге своего собственного дома, и у меня было странное чувство, что я не могу войти, потому что войти — это значит признать, что я вернулась, а не уехала. Корзинка с травами оттягивала руку, и я переложила её в другую, чтобы левая, та, что держала письмо, онемела сильнее. Письмо я не выпустила. Я перешагнула порог и закрыла дверь, и закрыла её тихо, чтобы сестра не вздрогнула, и чтобы Марта не услышала, что я тороплюсь, потому что я не торопилась. Я шла через коридор, и под ногами у меня скрипел тот самый пол, на котором я училась ходить в юбках до пола, и я считала шаги, чтобы не думать. На кухне отец действительно сидел за столом. Передо мной стояла чашка остывшего чая, и её запах был таким домашним, что я остановилась в дверях и не могла войти.

— Дай, — сказала я и протянула руку за письмом. — Я прочту вслух.

— Я прочёл, — ответил он, не поднимая глаз.

— Я тоже прочту.

Он посмотрел на меня. У него было лицо человека, у которого отняли всё, что у него было, кроме этого стула и этой чашки, и он пытался не показать, что отняли ещё и это. Я села напротив и развернула лист. «Условия возвращения в дом Морр». «Фиктивный год». «Печать». «Совет оставляет за собой право…». Я дочитала до конца, и во рту стало сухо. Я посмотрела на отца. Он смотрел на меня.

— Они не оставят Тесс, — сказала я, и это прозвучало как вопрос, хотя я не спрашивала.

— Они уже не оставляют, — ответил он тихо. — С сегодняшнего утра.

Я сложила письмо. Аккуратно, по сгибам, как складывают чужие долги. Чашка чая между нами остыла окончательно, и от неё пахло тем, чем пахнет дом, в котором ты вырос, и мне стало так больно, что я позволила себе секунду закрыть глаза, а потом открыла их и посмотрела на дверь, за которой стояла Тесс и не решалась войти.

Я вышла из-за стола раньше, чем отец успел встать, и пошла по коридору к чёрному ходу, потому что к парадному теперь нельзя. Через кухню и через двор к калитке, мимо служб, где меня ещё помнили в лицо и уже отводили глаза. Корзинка с зельями стояла у двери, куда я поставила её утром, и я взяла её, и она была холодная, и я не стала проверять, что внутри, потому что знала — внутри всё на месте, и это было почему-то обиднее всего. Марта смотрела, как я застёгиваю плащ, и я видела, что она считает пуговицы вместе со мной, и я не выдержала и сказала ей, что вернусь к ужину, и она кивнула, и я поняла, что она мне не верит, и что она права.