Александр Витальиев – Чужая жена для дракона. Исправление (страница 9)

Я вытерла руки о фартук, подошла к двери и открыла сама.

На крыльце стояла Каэлиса. Не ключница. Сама. В простом шерстяном платье, без украшений, волосы убраны под платок, на руках — ни одного кольца. Это было ее ошибкой. Она пришла как мать, а не как жена советника. Это означало, что у нее кончились доводы, осталось только тело.

За ее спиной стояла ключница с кувшином молока, прикрытым чистой тряпицей.

— Госпожа Рогова, — сказала Каэлиса, — я пришла к своему ребенку. Мне сказали, что вы не пускаете мать.

— Я не пускаю никого, у кого в доме лихорадка. Ребенок сегодня ночью плакал без причины, я дала ей липовый отвар, температура спала, но я не знаю, что будет к вечеру. Если вы зайдете и заразитесь, мне придется лечить вас. Я обязана по договору.

— Я мать. Я имею право.

— Вы имеете право забрать ребенка после решения совета. До решения совета ребенок находится под опекой лекаря дома Ирт. Это написано в договоре исправления клятвы и подтверждено монахом храма сегодня утром. Если вы сомневаетесь, идите к Гордею Вязу, он стоит у казначейской стойки. Он подтвердит.

Я видела, как у нее дрогнула щека.

— Вы держите моего ребенка, как в тюрьме.

— Я держу ребенка в тепле, в чистой рубашке, с браслетом матери, который вы сами на нее надели вчера утром. Я не снимала его, пока он не начал жечь ей кожу. Тогда я сняла и положила в коробку с мятой, чтобы металл не прикипел. Если вы хотите зайти и проверить, я впущу вас, но в платке и без верхнего платья. Мне нужно видеть, что на вас нет шерсти, от которой ребенок может задохнуться.

Она посмотрела на меня так, будто я ударила ее. Не по лицу. По тому месту, где у женщины сидит уверенность, что она мать и ей обязаны.

— Вы не посмеете, — сказала она.

— Я лекарь. Я обязана. Войдете — не пожалеете. Не войдете — тем более. Идите к Гордею. Он подтвердит каждое мое слово.

Она развернулась и пошла по двору. Ключница за ней, с кувшином молока. У колодца Каэлиса остановилась, повернулась и сказала так, чтобы слышала стража:

— Я все равно ее заберу.

— Заберете, — ответила я. — После решения совета. Не раньше.

Она ушла. Я закрыла дверь, привалилась к ней спиной и почувствовала, как у меня трясутся колени. Лада сидела на корточках у стены, прижимая к груди кусок хлеба.

— Ты слышала, — сказала я.

— Слышала.

— Завтра она приведет Торина. Или сама придет ночью. Я не выдержу второй раз такой стук. Поэтому сегодня я перенесу колыбель к себе в угол. Спать буду на полу, у печки. Ребенок будет спать у меня под боком.

Лада не ответила. Она смотрела на меня так, будто впервые увидела. Потом тихо сказала:

— Я тебе постелю. У меня есть cleanый тулуп, от Вардена остался, он маленький, но мягкий.

— Постелем оба. Только не касайся браслета матери, когда будешь его класть под лавку. Если он нагреется, скажи мне сразу.

Лада кивнула и полезла под лавку. Я стояла у двери и слушала, как тихо посвистывает вода в банке на печке. За стеной кто-то снова кашлял. Кухарка Агриппина. Я вспомнила, что обещала ей мазь от ожога, и не отдала. Завтра отдам. Если доживу.

Я подошла к столу, открыла тетрадь и вписала пятый пункт под тремя уже записанными: «Если Каэлиса войдет ночью, разбудить Вардена. Не лакея, не стражу, его лично. Сказать, что бывшая фаворитка лезет в комнату ребенка». Пункт получился длинный. Я не стала зачеркивать.

Потом села на лавку рядом с колыбелью, положила руку на грудь девочки и стала считать удары. Сердце у нее билось спокойно, ровно, без перебоев. Хороший ребенок. Не мой. Не Каэлисы. Ничей. Пока ничей. До решения совета.

Я закрыла глаза. Тетрадь лежала рядом. Браслет развода на столе больше не жег. Я подумала, что надо будет утром спросить у Вардена, не сжег ли он свой браслет случайно, потому что оба молчат с зимы, а молчание не отменяет клятв. Потом подумала, что сначала надо пережить ночь.

Я зажгла вторую свечу. Тетрадь отодвинула на край, чтобы на нее не капнул воск. И стала ждать ужина.

Стук в дверь лечебницы раздался ровно тогда, когда я успела убрать браслет развода под крышку перевязочного стола. Не громкий, не робкий, служебный, три сухих удара костяшкой. Так стучат люди, которым положено ждать у порога, пока им не откроют.

— Кто? — спросила я, не двигаясь с лавки.

— Казначей прислал, милая. С запиской. Открывать или подождешь?

Голос принадлежал кухарке Агриппине, той самой, которой я утром перевязывала ожог. Она пришла не одна, я слышала шорох второй юбки за косяком. Значит, записка была не от казначея, иначе Агриппина не привела бы свидетеля.

— Открывай, — сказала я и натянула фартук повыше, закрывая вырез рубашки.

Агриппина вошла, за ней кухонная девчонка с ведром помоев. Девочка поставила ведро у порога и осталась стоять, делая вид, что ждет, пока ей разрешат уйти. Хитро. Если я ее прогоню, она побежит докладывать, если оставлю, она услышит каждое слово.

— Давай записку, — я протянула руку.

Агриппина достала из-за фартука сложенный вчетверо листок, простая бумага, без герба, без сургуча. Я развернула и прочла. Почерк казначея, крупный, с наклоном, я видела его подпись на реестре утром. Три строки:

«Лекарь дома Ирт. Совет требует завтра к полудню явиться в большой зал для подтверждения права голоса. При себе иметь личную печать или иной знак, что вы та, за кого себя выдаете. Ключ от архива будет выдан только после присяги свидетелем дома. Казначей».

Я перечитала дважды. Вот и цена. Не деньги, не клятва. Личная печать. У меня не было печати. У меня была только подвеска матери в подкладке рукава, браслет-улика под рукавом и тетрадь, в которой я четыре раза подчеркнула, что не верю первому хорошему поступку Вардена.

— Что там, милая? — спросила Агриппина, не двигаясь.

— Совет просит меня подтвердить, что я это я, — сказала я. — Как будто меня можно подменить.

— Так они и хотят подменить, — Агриппина сплюнула в угол, не стесняясь девчонки. — Ты вчера Вардена перевязала, он тебя при всех назвал своей женой, теперь совет спохватился. Без печати ты гостья, с печатью ты лекарь с голосом. А им выгоднее гостья.

Я сложила записку и спрятала в карман передника, к детской рубашке с гербом.

— Где Варден сейчас?

— В кабинете, — Агриппина понизила голос. — Торин с ним, слышала через кухонную дверь. Торин кричал, Варден молчал. Потом Торин вышел, Варден остался.

Я кивнула. Значит, Варден сейчас один, без свидетелей, и это было хорошо. Мне нужно было попасть к нему до утра, получить ключ от архива или хотя бы обещание, что ключ будет, и решить, что делать с печатью. Печати у меня не было. Печать можно было вырезать из медной монеты за полчаса, но совет примет медную монету только от главы дома. Мне нужна была печать Вардена, а точнее, его разрешение поставить рядом с моей меткой его родовой знак. Брак, клятва, подпись. Я стиснула зубы.

— Спасибо, Агриппина. Девчонку отпусти, я ей ничего не скажу.

Кухарка кивнула, девочка подхватила ведро и исчезла за дверью. Агриппина задержалась.

— Милая. Варден после твоего ухода из зала велел кухарке принести тебе ужин в лечебницу. Лично велел, не через слугу. Я несла. Горячее, под крышкой.

— Спасибо.

— И еще, милая. Инесса у камина в малой приемной сидит с ребенком. Ребенок плакал. Инесса его не кормила, просто держала на руках и смотрела в огонь. Я подошла спросить, нужна ли помощь, она сказала «не лезь, кухарка».

Я молчала. Инесса сидела с ребенком и смотрела в огонь, это было хуже, чем если бы она плакала или кричала. Это было решение.

— Иди, — сказала я. — Если ребенок заплачет снова, зови меня, не Инессу.

Агриппина ушла. Я осталась одна с запиской в кармане и колыбелью у стены.

До полуночи я успела сделать три вещи.

Первое: перепрятала браслет-улику матери из-под рукава в голенище сапога, потому что на левой ноге у меня утром ломался каблук и я знала, что стражник у двери потребует снять все украшения перед входом в большой зал. Браслет на голенище не видно.

Второе: достала из-под крышки перевязочного стола браслет развода и положила в карман передника поверх записки казначея. Два металла, две клятвы. Если завтра меня спросят, кто я, я покажу обе.

Третье: написала на клочке бумаги три слова «нужен ключ» и оставила на столе у чайника, который принес Варден. Если он придет до утра, он увидит. Если не придет, я пойду к казначею сама и буду требовать ключ по праву лекаря дома, а если он откажет, я напомню ему, что подпись лекаря под договором исправления клятвы уже стоит, и без меня совет не имеет права вскрыть ни один ларь.

В полночь я легла на лавку, не раздеваясь, положив руку на грудь девочки в колыбели. Сердце у нее билось спокойно. Хороший ребенок. Завтра ей впишут имя или не впишут, но сердце у нее будет биться в любом случае.

За два часа до рассвета дверь открылась без стука. Я не шевельнулась, только приоткрыла глаза. Варден. В плаще, в мокрой рубашке, с черной прядью, прилипшей к виску. Он увидел записку на столе, прочел, поднял глаза на меня.

— Ключ будет, — сказал он тихо. — Казначей отдаст утром, я с ним говорил.

— Мне нужна не только ключ, — сказала я, садясь. — Мне нужна печать. Личная. Совет потребует.

Он снял плащ, повесил на крюк, подошел к столу. Выдвинул ящик, в котором я утром прятала мазь из листьев ольхи, достал оттуда небольшой медный кружок с грубо вырезанной буквой «М». Моя печать. Я забыла, что она лежит в этом ящике с зимы, с тех пор как я перестала быть женой и стала травницей.