Александр Витальиев – Чужая жена для дракона. Исправление (страница 11)

За спиной скрипнула половица. Я не вздрогнула — только медленно закрыла книгу и зажала угол пергамента под большим пальцем. Шагов было два. Один длинный, мужской. Другой короткий, почтительный, женский.

— Рогова, — сказал голос Вардена из-за стеллажа, и я услышала в этом слове ту же тяжесть, что стояла за обрезом страницы. — Вы здесь не должны быть.

Женский шаг был за его спиной — Инесса Даль, судя по запаху розовой воды, который я терпеть не могла с детства. Я не обернулась.

— Я в архиве, — сказала я ровно. — Это мое право по договору. Я хозяйка.

— Хозяйка не открывает родовую книгу раньше срока, — голос Инессы, мягкий, как бархат на битом стекле. — Это невежливо, сестра.

Я убрала пергамент в рукав глубже, под браслет-улику, и только тогда повернулась. Варден стоял у стеллажа, и его взгляд остановился на моем запястье ровно на секунду дольше, чем нужно. Инесса — по правую руку от него, ближе, чем следовало бы стоять жене лорда другой женщине. На ней было платье цвета утреннего молока, и подол его был слишком чист для замка, в котором только что прошла гроза.

— Я смотрела книгу долгов, — сказала я. — Свою запись я нашла. Запись о моей матери — нет. Ее страница вырвана.

Варден молчал. Инесса чуть сжала его локоть, и это прикосновение было старым, привычным, хозяйским. Я видела такие прикосновения у Оксаны и Степана, у тех, кто имеет право. У меня такого права никогда не было.

— Это не ваше дело, — сказала Инесса. — Книга закрыта для вас до срока.

— Книга закрыта для меня советом, — ответила я. — Я сейчас в архиве, а не у совета.

Варден сделал шаг вперед и остановился. Между нами осталось полтора шага — расстояние вытянутой руки и мужского пояса. На его груди брачный браслет лежал поверх рубашки, и металл в утреннем свете был тусклым, как старая медь.

— Покажите, что у вас в рукаве, — сказал он тихо.

Я не двинулась. Под моими пальцами лежал обрывок страницы с моей фамилией, и я не собиралась отдавать его ни ему, ни ей, ни совету, ни этой комнате, где пахло розовой водой и чужими правами.

— Нет, — сказала я.

Инесса вдохнула так, как будто я ее ударила. Варден не двинулся. Только качнул головой, едва заметно, и в этом жесте было что-то от того старинного устава, по которому меня когда-то вычеркнули из дома без моего ведома.

— Рогова, — сказал он. — Это не ваш дом.

Слово «не ваш» ударило меня в грудь глуше, чем хлопок двери. Я положила ладонь на угол стеллажа, потому что колени качнулись — не от страха, от того, что меня снова вычеркивают из дома, в который я не просилась, по тому же движению головы, по тому же взгляду сверху вниз.

Я сделала шаг назад. Медленно, ровно, держа спину так, как учили в храме — не как жену, как травницу, у которой руки честнее, чем чужие кресла. Пергамент ушел глубже в рукав, лег под браслет-улику, и кожа на запястье обдала холодком — металл почуял ложь или мою кровь, я уже не разбирала.

— Я в архиве по праву, — сказала я не Инессе, Вардену. — Договор подписан, ключ утром и вечером у меня в руках. Книга долгов открыта мне до захода солнца.

— Книга долгов открыта, — повторил он за мной, и в его голосе не было согласия. — Родовая книга закрыта. Я не давал права трогать второй том.

Я кивнула, потому что это была правда. Я не имела права трогать родовую книгу. Я это сделала, и сделала бы снова, даже если бы в рукаве у меня лежала не бумажка, а его собственная подпись.

— Что у вас в рукаве, — повторил он уже без вопросительной ноты, как приказ, и его пальцы легли на мое запястье поверх ткани. Не грубо, но так, как берут чужую руку, чтобы проверить пульс, — с правом.

Я не отдернула. Убрала руку только когда он сам разжал хватку, глядя при этом не вниз, а мне в глаза. Под его пальцами остался теплый отпечаток, и я ненавидела себя за то, что заметила, как жжет.

Инесса стояла в шаге, сложив руки у пояса, и на ее лице было то самое выражение, которое я видела у кухарки, когда та считала чужие деньги, — вежливое, голодное, ждущее. Я знала эту маску. У Оксаны она появлялась, когда гильдия забирала у нас за лечебную траву недоплату.

— Лорд Ирт, — сказала Инесса мягко. — Эта книга была закрыта вашим дедом. Девушка нарушила запрет. Вы можете отобрать ключ и отослать ее в комнату до срока.

Слово «девушка» обожгло меня сильнее, чем «не ваш дом». Я — Рогова, вдова, лекарь, мать, как бы она меня ни называла. Я сделала полшага к двери, между мной и Варденом осталась ровно вытянутая рука.

— Ключ я отдам казначею на закате, — сказала я Вардену. — Ни минутой раньше. Договор не нарушен. Родовую книгу я больше не трону. Мне нужна была только запись о моей фамилии, и я ее увидела.

Варден не ответил. Я видела, как у него на скуле дернулась мышца — старая, привычная складка, когда он держал слова в зубах, не давая им выйти. Он держал меня в этой комнате взглядом, как держат мятежника, не веря и не смея тронуть.

— Покажите, что у вас в рукаве, — сказал он третий раз, тише и медленнее, как будто у меня было право не услышать. — Я сам решу, нарушен запрет или нет.

Меня задело «сам». Не «мы с советом», не «мы с Инессой». Сам. Я прижала кулак к груди и почувствовала, как обрывок страницы колет ладонь через рукав.

— Я не покажу, — сказала я.

Варден сделал вдох, и на его ребрах вздрогнула ткань. Я знала эту дрожь. Я видела шрам под рубашкой два вечера назад, когда лечила ему порез, — старый ожог в форме родовой печати, такой же, как металл у меня на запястье. Я перевязывала ему рану, чувствуя под бинтом этот рисунок, и молчала.

Ту молчание повисло бы и сейчас, если бы Инесса не шагнула ближе. От нее пахло розовой водой и чужими деньгами, и я вдруг поняла, чего она хочет на самом деле. Не ключа. Не книги. Меня за порог этого архива, чтобы я оставила им с Варденом то, что между ними было или не было.

— Лорд Ирт, — повторила она, — у вас в доме чужая женщина с чужой уликой.

Я не стала слушать. Присела в поклоне — не ей, Вардену, как хозяйка дома кланяется хозяину, ровно на полголовы, — и прошла мимо Инессы к двери. Инесса вдохнула, но не двинулась. Варден посторонился ровно настолько, чтобы я не задела его плечом, и на миг, на один удар сердца, его грудь оказалась рядом с моей, и я снова почувствовала под рубашкой горячую рельефность старого шрама. И жар чужого тела. И тот запах воска, дождя и его кожи, который я терпеть не могла и узнавала из тысячи.

Я перешагнула порог. В коридоре было холодно, и каменный пол под подошвами холодил так, будто в замке никогда не топили. Ключ от архива я держала в левой руке, обрывок страницы — в правой. Я прошла мимо портрета первой жены лорда Ирта и не подняла глаз. Мне было не до мертвых. Мне было до живых — до моей матери, до ребенка с чужим гербом, до меня самой в этом доме, который не мой и в котором я все равно стояла на своем.

Я вышла из архива, не оглядываясь. Коридор вниз был узким, сырым, и на третьей ступеньке каблук у меня подломился — старый, стоптанный, тот, что я чинила сама три раза и который все равно не хотел держать форму. Я стиснула зубы, чтобы не выругаться вслух, и оперлась свободной рукой о стену. Под пальцами была прохладная штукатурка, и крошка от нее осталась на браслете-улике.

Обрывок страницы жег мне ладонь. Я не стала его разворачивать здесь, в коридоре, где каждый слуга мог вынырнуть из-за поворота с кувшином или с подслушиванием. Я прошла до низкого окна, за которым был виден только кусок задней стены и мокрая от вчерашнего дождя брусчатка, и там, в нише, где когда-то стояла забытая кем-то ваза, я раскрыла ладонь.

Это была не страница. Это был клочок, оторванный неровно, с бахромой на месте, где когда-то была строчка. Чернила на нем выцвели, но фамилия читалась, и дата читалась, и я сама, с моей девичьей фамилией, читалась. Рогова. И рядом — Рогова. Женская рука, мужское имя матери, дата, совпадающая с моей. Под датой кто-то поставил знак вопроса и стер, но знак проступал, как след от вытащенного гвоздя.

Я перечитала трижды. Потом еще раз. В конце клочка было слово «выдана». Остальное было оторвано.

Кухарка вышла из кухни с ведром помоев, увидела меня, замялась и пошла обратно. Я спрятала клочок в карман передника, под ключ от архива и под свой собственный медный знак травницы. В нише стало тесно.

Мне нужна была копия. Не этого клочка — мне нужен был оригинал, или хотя бы запись, где можно прочесть, кому и зачем выдана грамота о моей матери. Я не знала, выдана — это в смысле «выдана замуж», или «выдана из дома», или «выдана на руки». У нас в лавке слово «выдана» чаще всего означало третье: траву выдают покупателю под расписку и под честное слово.

Я вернулась к лестнице и поднялась наверх, в кухню. Кухарка уже стояла у стола и резала хлеб, и при виде меня она не перестала резать, но нож замедлился. Я положила ключ от архива на полку рядом с мешком крупы, там, где казначей его обычно находил по утрам.

— Ложись, — сказала я кухарке. — Я тебя еще не долечила.

Она замотала головой. У нее был такой же упрямый вид, как у меня, когда мне в храме говорили «не лезь в чужую родовую книгу».

— Я не лягу, хозяйка. У меня тесто.

— Тесто подождет. Ожог — нет. Если ты завтра не сможешь держать сковороду, мне придется искать другого повара, а у меня нет денег тебе платить.