Александр Витальиев – Чужая жена для дракона. Исправление (страница 10)

— Твоя, — сказал он. — Я хранил.

Я взяла кружок, повертела в пальцах. Буква стерлась, но узнавалась. Мне стало стыдно за то, что я четыре раза подчеркнула в тетради, что не верю ему. Я не сказала этого вслух.

— Спасибо, — сказала я.

Он кивнул, налил себе воды из кувшина, выпил, поставил кружку. Потом сказал:

— Инесса просила увидеть ребенка утром.

— Нет, — сказала я. — После совета.

Он не спорил. Постоял, глядя на колыбель, потом повернулся к двери.

— Варден, — позвала я.

Он остановился.

— Завтра я буду твоей женой при свидетелях. Только завтра. После совета мы поговорим.

Он не ответил, но плечи у него опустились, как будто он снял с себя что-то тяжелое и не знал, куда положить. Вышел. Я легла обратно, положив руку на грудь девочки, и стала ждать утра.

Перед сном я пересчитала травы. Привычка старая, кухарская, но сегодня она меня спасла: на верхней полке липового цвета осталось ровно на две заварки, мяты на одну, и ни одного корня девясила. Лечебница к утру будет пустой, если совет захочет показать совету, что я держу слово.

Я зажгла огарок свечи и спустилась в нижнюю кладовую. Здесь пахло каменной мукой и старой солью. На крюке у двери висела связка ключей от кухонных ларцов, и я узнала один из них — медный, с зеленоватым следом на бородке. Казначей. Значит, кладовая под общим замком, и Варден уже сдал ключи.

Внутри было холодно. На верхней полке стояли мешочки с подписью кухарки: «липа», «мята», «зверобой», «кора». На нижней — банки с мазями. Я открыла одну: внутри была не мазь, а сухая травяная пыль, пахнущая горелым. Я растерла щепотку между пальцами. Полынь, подкрашенная чем-то сладким, чтобы пахло как лекарство. Подмена, старая, аккуратная. Если бы я не знала запах полыни от подлинной мяты, я бы взяла и сварила.

Я сняла все мешочки с верхней полки и разложила на столе у двери. Из пяти мешочков с подписью «липа» три были набиты сухой пылью, в одном оказалась мать-и-мачеха, в одном — настоящая липа, и та на донышке. Из «мяты» две банки оказались пустыми, в третьей была сушеная крапива. «Зверобой» оказался зверобоем, но прошлогодним, без цвета. Кора — ивовая, не дубовая. Я переписывала каждое расхождение на обрывке пергамента, и руки у меня горели.

В кладовую заглянул ночной кухонный мальчишка, лет тринадцати, с тряпкой через плечо.

— Чего тут? — спросил он.

— Лекарский учет, — ответила я. — Где ключ от нижнего ларца?

Он показал на связку. Я сняла второй ключ, медный, без отметки, и открыла нижний ларь. Внутри лежали мешочки без подписей, перевязанные простой нитью. Я раскрыла один: сухой корень девясила, плотный, темный, как и должно быть. Раскрыла второй: дубовая кора. Третий: сушеная календула, яркая, не выцветшая. Нижний ларь был настоящим. Верхний — витриной для тех, кто не умеет нюхать.

— Кто набирает травы в верхние мешочки? — спросила я.

— Подавальщица, — сказал мальчишка. — Та, что ходит с повязкой на запястье.

Подавальщица с повязкой. Я вспомнила: на кухне утром подавальщица в дорогом переднике, с платком, повязанным низко, как носят в торговых домах, а не в кухонной прислуге. Лицо знакомое. То самое, что мелькало у дверей малой приемной, когда Инесса приходила к Каэлисе.

Я переписала находку, свернула пергамент и спрятала в карман передника, рядом с детской рубашкой. Мальчишка смотрел на меня круглыми глазами.

— Скажи кухарке, что я переписала лекарскую полку и завтра принесу ей отчет. Скажи, что липа у нее подменена, и если совет спросит, почему лечебница пуста, ответ готов: потому что в доме нет ни одного настоящего мешочка с липой.

Он кивнул и убежал, шлепая босыми пятками по каменному полу. Я заперла кладовую, повесила ключи на место и пошла обратно по темному коридору. На лестнице у третьей ступеньки у меня снова хрустнул каблук, и я остановилась, пережидая, пока стихнет звук. Где-то внизу капала вода в каменный желоб, ровно, тяжело, как метроном.

В лечебнице девочка спала, подложив кулачок под щеку. Я поправила ей одеяло, убрала свой локоть с края стола, чтобы не мешать, и села писать.

Утром я показала Вардену пергамент.

Он стоял у окна, уже в сухом плаще, уже пахнущий чужим одеколоном, но я не стала об этом думать. Я положила перед ним пергамент и список из шести подмен.

— В верхней кладовой пять мешочков из семи подменены, — сказала я. — Кто-то аккуратно сделал так, чтобы лечебница выглядела полной, а лечить было нечем.

Он прочитал, не переспрашивая.

— Подавальщица с повязкой, — сказал он.

— Да.

Он помолчал, глядя на пергамент.

— Инесса?

— Не знаю, — ответила я честно. — Знаю, что она ходит к Каэлисе. Знаю, что у подавальщицы платок, как у прислуги торгового дома. Больше пока ничего.

Он сложил пергамент и спрятал во внутренний карман камзола.

— Я заберу подавальщицу сегодня до обеда, — сказал он. — Тебе это не нужно делать самой.

— Не нужно, — согласилась я. — Но мне нужно, чтобы лечебница к утру была полной. Липа, мята, девясил, кора дуба. Я дам список кухарке, она соберет по своему ларцу.

Он кивнул.

— Список дай мне. Я отнесу кухарке сам, чтобы тебя не дергали на кухню.

Я посмотрела на него. Утренний свет из окна падал ему на скулу, там, где вчера я видела черную прядь, прилипшую к груди. Сегодня он был сухой, одетый по чину, с цепочкой печати поверх камзола. Но голос у него был ровный, как у человека, который ночью что-то решил и больше не собирается это обсуждать.

— Хорошо, — сказала я.

Он вышел. Я осталась одна с ребенком, с огарком свечи, с пергаментом, который уже лежал в его кармане. Внизу уронили ложку, и звук прокатился по каменному полу, долгий и тяжелый. Я записала в тетрадь пятый пункт: лечебница наполнена подменой, подавальщица с повязкой, кухарка ни при чем.

Потом добавила шестой: если совет спросит, почему я ничего не сделала с подменой, ответ готов — я сделала, утром, при лорде.

Ночью я записала три пункта в рабочую тетрадь: проверить северную галерею, поговорить с Теоном, не верить первому хорошему поступку Варден больше, чем он заслуживает.

Последний пункт я подчеркнула дважды.

Потом добавила четвертый: купить нормальный чай. Если уж спасать проклятый драконий род, то хотя бы не на этой горькой бурде.

Глава 5. Письмо из архива

5. Письмо из архива

Ключ от архива лежал у казначея до утреннего света, и я забрала его первой, пока коридор пах известкой и холодным камнем. Медная бородка обожгла пальцы: видимо, держали на подоконнике всю ночь, и металл забыли согреть. Я сжала его в кулаке поверх браслета-улики и пошла мимо лестницы, мимо портрета первой жены лорда Ирта — той, с кем Варден якогда стоял в первом браке, по слухам, — к низкой двери без таблички.

Замок здесь не любили. Дверь даже не скрипнула, открылась с тем тяжелым вздохом, каким открываются вещи, которыми давно не пользуются. Внутри пахло пылью, сургучом и сырой кожей переплетов. Я зажгла свечу сама, не стала ждать слугу — слуга в замке Ирт это лишние глаза.

Книга долгов дома лежала на третьей полке, такая толстая, что страницы загибались от собственной тяжести. Я открыла на развороте, где год совпадал с моим рождением, и начала считать столбцы. Цифры были ровные, красивые, ненавистные — каждая строка это чья-то поруганная свадьба, чья-то подпись, чей-то заем под честное слово. Столбец «выдано» сходился с «возвращено» через год с разницей в две монеты. Мелкий долг, из которого меня когда-то вычеркнули.

Я нашла свою фамилию на седьмой строке сверху: «Рогова, вдова Рогова, приданое по первому браку — возвращено в казну дома Ирт при расторжении клятвы». Под записью сухое пятно, будто кто-то капнул чернилами и не стал подтирать. Рядом — росчерк писаря, того самого казначея, и оттиск малой печати дома. Я перерисовала строчку на обрывке пергамента, свернула вчетверо и спрятала в подкладку рукава.

Это была не правда. Эта запись была не про мою мать.

Я зажгла вторую свечу и поднялась на верхнюю полку, где стояли родовые книги. Три толстых тома в кожаных переплетах, каждый с серебряным замочком на груди. Первый — записи о рождении. Второй — записи о браках. Третий — записи о смерти. Мне нужен был второй.

Замок на обложке не поддавался. Я попробовала ключ от двери архива — не тот. Попробовала отмычкой из своего саквояжа, тонкой, как жало, — не та. Тогда я просто налегла ладонью на кругляш с гербом, и металл обжег кожу через браслет-улику. Книга открылась сама, как будто ждала меня дольше, чем я ждала.

Страницы желтели от старости. Записи шли столбцами: год, имя невесты, имя жениха, отметка о приданом, отметка о детях. Я перелистывала ровно, не торопясь, и привычно отмечала глазами знакомые фамилии. Под третьим переплетом нашла вырванную страницу: грубый рваный край, торчащие нитки переплета. На полях, ниже обрыва, кто-то позже вписал одно слово — «Рогова».

Рука у меня дрогнула. Не от неожиданности, от подтверждения. Я ждала этого вырванного куска два года, ехала в эту кровать за этим куском, глотала чужие духи на мужском шарфе и терпела ужин в одной комнате с бывшим — за этим вырванным краем.

Я поднесла свечу ближе. На обрезе страницы остался след чернил: я прочла «Рогова А., девица, придано внесено», и дальше шло обрывок слова на «д». Роды. Рожала. Я не знала, что мать когда-либо рожала в этом замке. Оксана рассказывала мне о ней скупо, как умеют рассказывать те, кто сам боялся спросить.