Александр Витальиев – Бывшая в его печати (страница 4)

— Совет велел забрать свиток, — говорит Арт. — Я не знал, что ты здесь.

Печать жжет сильнее, и я впервые за месяц чувствую, что совпадений не бывает. Он пришел забрать единственную улику, которая делает мой развод недействительным. И он говорит, что не знал.

— Не знал, — повторяю я тихо, и печать ожогом проходит вверх по предплечью, до самого локтя. — Конечно, не знал.

Рон Кельт выступает вперед, гладкий, как новенький гривенник, и кладет на стол писаря серебряную монету.

— Копия с приложением печати архива, — говорит он, не глядя на меня. — По решению совета.

Писарь смотрит на монету, потом на мою медную копейку, потом на меня. Я вижу, как у него сжимаются губы. Старый писарь, который видел больше разводов, чем свадеб.

— Девонька первая, — говорит он наконец, не двигая монету. — Я уже начал.

Я выдыхаю. Арт смотрит на писаря так, будто тот ударил его по лицу. Рон открывает рот, потом закрывает. Я стою, прижимая к груди тетрадь, в которой уже записано главное, и не двигаюсь. Пусть копию заберут. Пусть унесут в совет. У меня в сумке сухой лист с подписью писаря и с числом, у меня в памяти процарапанная иглой подмена, и у меня на запястье печать, которая только что обожгла меня за его ложь.

Печать горит, значит он врет. Значит совет знал, что я приду за этой полкой. Значит меня ждали.

— Копию я заберу, — говорит Арт тихо, и я слышу в его голосе что-то, чего раньше не слышала. Усталость. — Ясна, пожалуйста.

Рука с копией ложится на стол. Писарь отодвигает серебряную монету Рона в сторону и пододвигает мне мой лист.

— Законная, — говорит он мне. — С подписью и числом. За медную копейку.

Я беру копию, складываю в сумку, перехватываю ремешок и иду к боковой двери. Мимо Арта, мимо Рона, мимо запаха дыма и чужого мыла, от которого у меня сводит пальцы. На пороге я останавливаюсь.

— Твоя печать горит, — говорю я, не оборачиваясь. — И моя тоже. И мы оба знаем почему.

Дверь закрывается за мной с тяжелым, сырым стуком. На крыльцо падает первый снег, мелкий и колкий, и я считаю свои копейки, пока спускаюсь по ступеням. Две медных, один серебряный. И копия, за которую в суде покупают голоса. Дорога домой начинается прямо сейчас.

Медная копейка ложится на стол с сухим стуком, который в пустом архиве слышен так же ясно, как приговор. Я считаю до трех, пока писарь сверяет мою копию с оригиналом, и на счет три он поднимает на меня выцветшие глаза.

— Законная, — повторяет он, пробуя слово. — Законная за медную копейку, девонька. Это тебе не хлебная корочка.

У меня в кармане еще две копейки, отложенные на обратную дорогу, и серебряный гривенник, который отец сунул в руку на прощание. Я не беру отцовских денег уже два года, но гривенник ношу, как носят чужой зуб в кармане, на память о том, что должна.

— Законная, — говорю я. — С вашей подписью и числом. Больше ничего.

Писарь кряхтит, поправляет очки и макает перо в плошку. Чернила у него жидкие, рыжие, почти как дешевая кровь. Я стою рядом и смотрю, как он выводит дату, имена, гербы. Пальцы у меня стынут, и я зажимаю их под мышкой, чтобы не тряслись. Не от холода. От того, что эта бумажка стоит мне дороже, чем вся моя прежняя жизнь в стенах Северинов.

Скрипит дверь.

Я не оборачиваюсь. Слышу шаги по каменному полу, тяжелые, неторопливые, с тем ленивым звуком, какой бывает у людей, привыкших, что им открывают. Запах дыма и дорогого мыла доходит до меня раньше, чем голос. Я узнаю его телом, не головой, и это самое тошное, что со мной случилось за всю неделю.

— Ясна.

Заканчиваю считать вдох. Раз, два, три. Оборачиваюсь. Арт стоит у дальнего стеллажа, в зимней куртке Северинов, с поверенным Роном за плечом. Печать на моем запястье отзывается мгновенно, холодной иглой под кожей. Он пришел за той же полкой. За той же записью. Совет отправил его забрать оригинал, пока я не успела.

Медленно опускаю рукав и прижимаю тетрадь к груди.

— Муж, — говорю ровно. — Или уже бывший.

Арт делает шаг вперед, и я вижу, как он бледнеет под загаром. Писарь поднимает голову, смотрит на нас поверх очков и начинает медленно снимать руки со стола. Это не его дело. Это не его битва.

— Совет велел забрать свиток, — говорит Арт. — Я не знал, что ты здесь.

Печать жжет сильнее, и я впервые за месяц чувствую, что совпадений не бывает. Он пришел забрать единственную улику, которая делает мой развод недействительным. И он говорит, что не знал.

— Не знал, — повторяю тихо, и печать ожогом проходит вверх по предплечью, до самого локтя. — Конечно, не знал.

Рон Кельт выступает вперед, гладкий, как новенький гривенник, и кладет на стол писаря серебряную монету.

— Копия с приложением печати архива, — говорит он, не глядя на меня. — По решению совета.

Писарь смотрит на монету, потом на мою медную копейку, потом на меня. Вижу, как у него сжимаются губы. Старый писарь, который видел больше разводов, чем свадеб.

— Девонька первая, — говорит он наконец, не двигая монету. — Я уже начал.

Выдыхаю. Арт смотрит на писаря так, будто тот ударил его по лицу. Рон открывает рот, потом закрывает. Стою, прижимая к груди тетрадь, в которой уже записано главное, и не двигаюсь. Пусть копию заберут. Пусть унесут в совет. У меня в сумке сухой лист с подписью писаря и с числом, у меня в памяти процарапанная иглой подмена, и у меня на запястье печать, которая только что обожгла меня за его ложь.

Печать горит, значит он врет. Значит совет знал, что я приду за этой полкой. Значит меня ждали.

— Копию я заберу, — говорит Арт тихо, и я слышу в его голосе что-то, чего раньше не слышала. Усталость. — Ясна, пожалуйста.

Рука с копией ложится на стол. Писарь отодвигает серебряную монету Рона в сторону и пододвигает мне мой лист.

— Законная, — говорит он мне. — С подписью и числом. За медную копейку.

Беру копию, складываю в сумку, перехватываю ремешок и иду к боковой двери. Мимо Арта, мимо Рона, мимо запаха дыма и чужого мыла, от которого у меня сводит пальцы. На пороге останавливаюсь.

— Твоя печать горит, — говорю, не оборачиваясь. — И моя тоже. И мы оба знаем почему.

Дверь закрывается за мной с тяжелым, сырым стуком. На крыльцо падает первый снег, мелкий и колкий, и я считаю свои копейки, пока спускаюсь по ступеням. Две медных, один серебряный. И копия, за которую в суде покупают голоса.

Дорога домой начинается прямо сейчас.

Снег забивается за ворот, и я плотнее натягиваю платок. На ступенях храма уже лежит тонкая белая каша, и мои сапоги оставляют в ней четкие следы, пока я считаю копейки в кошельке на поясе. Две медных, серебряный гривенник отца, который я не просила, и копия за медную, которая в суде стоит дороже серебра. Этого хватит, чтобы дойти до ночлежки на Овсяной, где за гривенник дают угол у печи и миску похлебки. Этого не хватит, чтобы уехать из города.

Слева, под навесом, где обычно стоят извозчики, сегодня никого. Справа, у торговых рядов, слышен стук молотка и чей-то смех. Я не смотрю туда. Смотрю на собственные руки, на синюю полосу под рукавом, которая все еще тлеет, как уголь в золе. Ложь бывшего мужа живет в моей коже уже час, и я привыкаю к ней, как привыкают к чужому дыханию в темной комнате.

— Госпожа Дорвен.

Голос сзади, у самого крыльца, негромкий, с той вкрадчивой хрипотцой, какую я помню по судебным заседаниям. Рон Кельт, поверенный Северинов, стоит на верхней ступени, прижимая к груди свернутый в трубку свиток. Оригинал. У него за спиной, в тени колонны, маячит стражник в синей шапке стражи замка, и я пересчитываю его до того, как успеваю подумать. Один. Лицо каменное, руки на поясе. Не для меня, а для порядка.

— Вы ошиблись адресом, — говорю ровно. — Муж меня больше не касается.

Рон спускается на две ступени, и я чувствую запах его духов, сладкий, удушливый, как в приемной у судьи. Он не подходит ближе положенного, и это единственное, за что я готова его не ненавидеть.

— Совет не ошибается, госпожа. Совет велел передать вам вот это.

Он разворачивает свиток. Я узнаю печать совета, черную, с гербом Северинов, и под ней, ниже, мою собственную подпись, выцветшую, но целую. Свиток о разводе. Тот самый, за которым он только что приходил в архив.

— Он недействителен, — говорю я, и собственный голос звучит мне в уши чужим, слишком спокойным. — Без подписи свидетеля-дракона он не стоит и этой бумажки, на которой написан.

Рон улыбается. Улыбка у него профессиональная, отработанная на сотне таких же, как я.

— Совет уполномочен засвидетельствовать. Печать совета заменяет подпись отсутствующего свидетеля. Это право рода.

— У рода нет такого права, — отвечаю я. — Есть обычай. Обычай, который совет отменил в прошлом году по делу Вязовых. Я сама переписывала решение.

— Госпожа, — говорит он мягко, и эта мягкость хуже любого крика. — Совет рассмотрел ваше дело отдельно.

Печать под рукавом отзывается раньше, чем я успеваю вдохнуть. Горячая игла проходит от запястья к локтю, и я невольно сжимаю пальцы. Рон замечает, и его улыбка становится тоньше. Стражник за его спиной делает полшага вперед, и я понимаю, что он здесь не для порядка. Он здесь для меня.

— Дайте прочесть, — говорю я.

Рон не двигается. Свиток остается у него в руках, и я вижу, как на белой бумаге, там, где должна быть подпись свидетеля, темнеет свежая клякса. Чернила жирные, блестящие, явно не успели просохнуть. Печать совета прижата сверху, прямо поверх кляксы. Совет поставил свою печать поверх чужой подписи, которой не было.