Александр Витальиев – Бывшая в его печати (страница 2)

На улице было пусто, и снег сыпался крупой, и я пошла вдоль стены, считая шаги до поворота, потому что считать шаги мне было проще, чем считать деньги. На девятом шаге печать под повязкой дернулась, и я едва не остановилась, потому что так она отзывалась только в одном случае: когда он был где-то близко и говорил неправду. Я замедлила шаг и стала смотреть по сторонам, и у крайнего дома, под вывеской цирюльника, стоял человек в темном плаще с поднятым воротником, и я узнала его по плечам прежде, чем по лицу, и у меня пересохло во рту.

Арт. Не один. Рядом с ним стояла женщина в собольей накидке, и лица ее я не видела, только духи, тяжелые, медовые, которые я узнала бы и через год, и через десять лет, потому что этими духами от него пахло в спальне в ту ночь, когда он вернулся поздно и сказал, что был в совете. Духи пахли так, будто кто-то плеснул мне за ворот горячего меда, и я сглотнула, и горло у меня стало тесным.

Он говорил ей что-то негромко, и она наклонила голову, и он накрыл ее руку своей, и рука у него была в черной перчатке, и я знала, что под перчаткой у него шрам от моего обручального кольца, которое он тогда не снял, а теперь, видно, снял и отдал ей. Я не слышала слов, и не хотела слышать, потому что мне хватало того, что печать жгла мне запястье ровно, несильно, но непрерывно, и эта ровность была хуже крика, потому что значила, что он сейчас врет спокойно, без усилия, как дышит.

Я могла уйти. Повернуть за угол, дойти до переулка, сесть в лодку Степана и вернуться на тот берег, и никто бы не узнал, и я бы несла в саквояже свой лист с пустой графой свидетеля и свою злость, и этого было бы достаточно на сегодня. Но сапоги у меня были стоптанные, и каблуки скользили по утреннему льду, и я сделала шаг не назад, а вперед, и под моей ногой хрустнула вмерзшая в грязь соломинка, и он поднял голову.

Наши глаза встретились через три шага, и я увидела, как он сначала не понял, потом узнал, потом отдернул руку от руки женщины в собольей накидке, и это движение было такое резкое, что она качнулась к нему, и он ее не удержал. Я остановилась, и саквояж оттянул мне плечо, и я перехватила его поудобнее, и сказала первое, что пришло в голову, и голос у меня был ровный, хотя внутри все дрожало.

Ты забыл подпись свидетеля, Арт. Я принесла тебе напомнить.

Он смотрел на меня, и лицо у него было такое, будто его ударили, и я ударила, и ударила точно, и печать под повязкой вспыхнула коротким синим огнем, потому что это была правда, и потому что ему было больно, и эта боль передалась мне, и я стиснула зубы. Женщина в накидке повернулась ко мне, и я наконец увидела ее лицо, и это была не Вера Торвей, а другая, с тонкими губами и родинкой у виска, и я поняла, что мне все равно, кто она, потому что любая женщина в его руках была бы сейчас той самой, и от этого мне было не легче.

Ясна, - сказал он, и имя мое он произнес так, будто пробовал его на вкус и оно обожгло ему язык. Зачем ты здесь.

Я кивнула на саквояж, и на нагрудный карман, где лежала моя копия свитка, и сказала: затем, что твой совет продал мне развод без дракона, а дракон пока жив, и пока он не расписался, твоя новая невеста спит в чужой постели. Печать снова дернулась, сильнее, и я охнула, потому что это была правда, и правда всегда жгла сильнее лжи.

Он сделал ко мне шаг, и я отступила, и между нами осталась лужа талой воды, и я не хотела, чтобы он трогал меня, и он не хотел, и от этого было хуже всего. Женщина позади него что-то сказала, и я не расслышала, потому что в ушах у меня звенело, и Арт, не оборачиваясь, поднял руку, и она замолчала, и этот жест я помнила, он так же поднимал руку мне, когда мы были женаты и кто-то входил в комнату, и теперь он так же поднимал руку чужой женщине, и от этого внутри у меня что-то сломалось тихо, без звука, как сухая ветка.

Я отвернулась первой. Не потому что мне было все равно, а потому что если бы я не отвернулась сейчас, я бы осталась стоять здесь, пока не упаду, а мне нельзя было падать, потому что в саквояже у меня лежала копия свитка, и в нагрудном кармане лист с правдой, и в холщовом мешочке у пояса четыре медяка, и где-то в городе Зося ждала меня с горячим чаем, и Лена ждала меня в усадьбе Северинов, и никто, кроме меня, не мог дойти.

Я пошла по улице, и снег сыпался мне на плечи, и я не оглядывалась, и печать под повязкой медленно остывала, и я считала шаги до поворота, один, два, три, и на четвертом услышала за спиной его голос, тихий, почти потерянный, и он сказал только одно слово, и я не расслышала какое, и не хотела расслышать, и все же кожа моя его услышала, и запястье под повязкой дрогнуло в последний раз, и я свернула за угол, и пошла дальше, потому что мне теперь было что нести домой, и нести это было тяжелее саквояжа, и легче саквояжа, и я несла это ровно, как несут чужой долг, который вдруг стал своим.

Саквояж больно бил по бедру, и я перекинула его на другое плечо, потому что правое уже горело, и не от печати, а от лямки, врезавшейся в ключицу. За углом цирюльни пахло дешевым табаком и мокрой псиной, и я пошла быстрее, чтобы выйти к реке, где воздух чище, и где меня не догонят ни его запах дыма и чужого мыла, ни шаги за спиной, которых я все равно слышала краем уха, хотя знала, что он не пойдет за мной по этой улице, потому что рядом с ним стоит женщина в собольей накидке, и он не может оставить ее на морозе, а раньше не мог оставить меня.

Лодка Степана стояла у причала, и я узнала ее по ободранному левому борту, и Степан сидел на корме, и руки у него были красные от веревки, и он увидел меня, и кивнул, и я подумала, что кивок этот стоит дороже любой грамоты лекаря, потому что он не смотрел на мое запястье, не искал глазами печать под повязкой, не спрашивал, зачем я таскаюсь по городу с копией чужого свитка. Я забралась в лодку, и он оттолкнулся, и весло скрипнуло, и мы пошли к тому берегу, и я положила саквояж на колени, и прижала его, и почувствовала сквозь кожу тепло монет, и это тепло было честнее всего, что случилось со мной за утро.

Зося ждала меня у лавки, и от нее пахло чабрецом и подгоревшим пирогом, и она молча поставила передо мной кружку, и я обхватила ее обеими руками, и обожгла пальцы, и не отдернула, потому что эта боль была правильной, и она принадлежала мне, и никто не мог отнять ее вместе с титулом и клятвой. Я достала из нагрудного кармана лист, положила рядом с кружкой, и разгладила мокрым пальцем, и Зося наклонилась, и прочла, и брови у нее поползли вверх, и она сказала так, будто у нее в горле застряла косточка.

Саквояж надо переложить, лямка протерла ключицу до мокрого пятна, и я зашью ее у Зоси, потому что у самой руки трясутся. Я сняла лямку через голову, и сумка мягко упала на прилавок рядом с жестянкой, и из бокового кармана торчал уголок свитка, и я запихнула его глубже, чтобы снег не подобрался. Зося уже рылась в ящике с нитками, и я слышала, как она ворчит, что игла у нее одна, а заказчиц сегодня трое, и я сказала, что зайду завтра, и она сказала, что зашьет прямо сейчас, и не спорь, и я не стала спорить, потому что спорить с Зосей это все равно что спорить с морозом.

Она усадила меня на табурет у печки, и печка была теплая, и пахла смолой, и я вытянула руки к огню, и пальцы у меня покраснели, и Зося сказала, что руки у меня ледяные, и что таким рукам в лечебнице не место, потому что пациент пощупает и решит, что я его замораживаю, а не лечу, и я засмеялась, и смех вышел хриплый, и Зося посмотрела на меня, и я замолчала, и она молча вдела нитку, и начала шить лямку, и я смотрела на ее руки, и руки у нее были теплые и толстые, и я подумала, что у меня раньше тоже были такие руки, а теперь стали тонкие и горячие, и не от работы, а от печати.

Ты ведь не пойдешь сегодня к Зосе домой, сказала она, не поднимая глаз. Пойду, сказала я. Нет, сказала она. У тебя глаза как у волчицы, которая бежала через весь город, и теперь стоит у первой двери и не знает, войти или укусить. Я промолчала, и печать под повязкой дернулась, и я сжала зубы, и Зося отложила шитье, и достала из-под прилавка узелок, и развернула, и там лежал ломоть хлеба и кусок козьего сыра, и она положила передо мной, и сказала ешь, а потом пойдешь, и я ела, и хлеб был черствый, и сыр был соленый, и я ждала, что печать отзовется на соль, потому что соль всегда гасила ожог, когда мы с Артом ели за одним столом, но печать молчала, и я поняла, что молчание это хуже ожога, потому что от ожога хотя бы понятно, что лгут рядом, а от молчания непонятно ничего, и я доела хлеб, и вытерла руки о юбку, и сказала Зосе, что мне пора, и она сказала, что у нее в задней комнате есть топчан, и что я могу переночевать, и я сказала, что не могу, потому что Лена ждет, и Зося вздохнула, и пошла за мной к двери, и накинула мне на плечи свою шаль, и шаль пахла чабрецом, и я стояла в дверях, и снег летел мне в лицо, и я держала саквояж за новую лямку, и лямка была крепкая, и я была благодарна Зосе за иглу, и за хлеб, и за шаль, и за то, что она не сказала ни слова жалости, потому что жалость я бы не вынесла.

У лавки стоял Тимош, и я узнала его по кашлю, прежде чем узнала по лицу, и он кашлял в кулак, и от него пахло мокрым железом и конюшней, и я остановилась, и он подошел, и снял шапку, и сказал, что пришел от Лены, и я похолодела, и спросила, что с Леной, и он сказал, что с Леной все, просто совет переписал условия, и теперь к выкупу за нее прибавили четверть серебром, и усадьба не потянет, и я молчала, и печать под повязкой снова дернулась, и я поняла, что это не от лжи Арта, потому что Арт стоит у ворот своей усадьбы, а это от меня самой, от того, что я солгала себе, когда решила, что копия свитка спасет сестру быстрее, чем совет успеет поднять цену.