Александр Васин – Радде. Король Хингана (страница 8)
Ломовой с Егоровым, вскочив, рванули к двери, сбивая на своём пути стулья.
– Командуй: «Застава в ружьё!» – бросил на ходу Ломовой дежурному. – Сергей, возьми оружие! – крикнул он вслед Егорову.
– У меня пистолет, – зло огрызнулся он.
Сонная, уже ожидавшая летнюю ночь застава будто превратилась в потревоженный улей. Руки выхватывали из ячеек автоматы, и пограничники, выбегая на улицу, растворялись в сельских проулках. Ломовой на ходу приказывал:
– Обнаружить медведя. Выстрелами в воздух попытаться отпугнуть. Если проявит агрессию – уничтожить!
Счёт шёл на минуты. Разъярённый медведь мог наделать много бед на улицах села. Это понимали все. Егоров со своей группой подбежал к дому Татьяны. Приближаясь к забору, он увидел большую чёрную тень, метнувшуюся в сторону отрога сопки – в густой лес.
– Вон он! – указал Егоров рукой.
Прозвучали выстрелы. В ответ послышался страшный рёв и звук ломающихся под несущейся тушей медведя деревьев.
Снова выстрелы, и вновь – ответный рёв убегающего зверя.
– Ушёл! – сквозь сбившееся дыхание простонал Сергей.
Словно потерявшись на пыльной дороге, Егоров, зажав в руке пистолет, резко повернулся и подбежал к дому бабушки Маши. Издали он увидел, что она стоит на коленях над окровавленной, но живой Татьяной.
– Таня, Таня, ну зачем ты пошла к нему? – причитала она, покачивая головой, то и дело поправляя платок на голове.
Татьяна негромко стонала и, что-то пытаясь сказать, протягивала руку. Окровавленное лицо было изуродовано рваными ранами. Бабушка подняла глаза и, увидев Егорова, стала ещё громче причитать, показывая на Татьяну:
– Я вижу, Таня стоит и в лес смотрит. Я ей: «Таня! Таня!» А она как заворожённая туда смотрит и на меня внимания не обращает. Я глянула, а там медведь стоит огромный! Метра три высотой! На задних лапах! Стоит и Танечке лапой так машет, мол, иди сюда! Ну как большой человек, только в шкуре! Я испугалась и побежала, а Таня так на его зов и пошла. Медведь ей машет лапой, а Таня идёт к нему. Я визжу, а Танечка как и не слышит меня – к медведю идёт. Вот беда-то! – взвыла убитая горем Мария Петровна.
Егоров по рации связался с дежурным:
– Вертолёт, срочно! – прохрипел он. – Передай – у нас тяжело раненный.
Глава 3. Густав
Высокий голубоглазый юноша лет двадцати осторожно, будто спрашивая разрешения войти в неведомое и доселе никем не открытое царство, пробирался сквозь ветви густого крымского леса. Уж сколько он слышал и читал об этих сказочных местах, сколько раз представлял, как пройдётся по узким горным тропинкам, как сядет на большой камень в тенистом укромном месте и будет наслаждаться пением райских птиц… смотреть на море с крутого каменистого берега! Он непременно хотел оставить эти мгновения в зарисовках своего походного альбома.
«Я счастливый человек!» – промелькнул в нём восторг.
– Старый серый Данциг, сковавший себя глухими каменными проулками, ты никогда больше не увидишь меня! – сказал он вслух на родном немецком.
Усевшись поудобнее на большом камне так, как он это представлял себе много раз – положив альбом на колено, юноша принялся делать зарисовки цветов магнолии. Он внимательно всматривался в соцветия, склоняя голову то влево, то вправо. Когда рисунок уже был готов и оставалось наложить недостающие тени, нога непроизвольно поползла вниз, он начал неуклюже клониться набок и плюхнулся на землю.
– Эх-ха-ха! – громко закряхтел он, спугнув с веток пару маленьких пёстрых щеглов.
Внезапно послышался визгливый девичий крик:
– Кто здесь?!
Юноша замер, продолжая лежать за камнем, ничем не выдавая себя.
– Кто здесь?! А ну! – вновь прозвучал девичий окрик.
Юноша, испугавшись, запаниковал и, почти не понимая русского языка, медленно поднял кудрявую голову из-за камня.
На краю полянки, в десятке метров от себя, он увидел юную барышню. На вид ей было не больше шестнадцати. Она растерянно смотрела на незнакомца. Впрочем, страх на её лице отсутствовал, скорее оно выражало недоумение и возмущение.
– Мадмуазель, – не вставая с земли, шёпотом простонал молодой человек, – не пугайтесь меня. Я – путешественник и зоолог. Я делаю зарисовки в этом лесу для коллекции. Меня сюда направило Данцигское общество естествоиспытателей.
Девушка сделала несколько шагов, заглянула за камень, очевидно, чтобы разглядеть незнакомца, и с лёгкой улыбкой на немецком спросила:
– Это что же вы, так и будете лежать перед дамой, путешественник?
– О, простите! – юноша неуклюже поднялся, отряхивая себя от травы и сухих листьев. – Я несколько смущён своей невнимательностью, – он осторожно поглядывал на красивое девичье лицо, обратив внимание на густые волосы, чуть касавшиеся плеч. Карие глаза девушки казались настолько выразительными, а брови так изящно подчёркивали правильный овал лица, что юноша отметил про себя: «Хоть портрет пиши».
– Ладно, ладно, – прервала его чрезмерные извинения девица. – Как вас зовут? – спросила она, пронзая его взглядом.
Молодой человек, встав и вытянувшись в струнку, громко, по-солдатски чётко отрапортовал:
– Моё имя – Густав Радде!
– Густав Радде? Не слышала никогда о таком путешественнике, – невозмутимо ухмыльнулась незнакомка.
– Это, видимо, оттого что я недавно нахожусь в России и ещё не успел себя зарекомендовать.
– Может быть, может быть, – улыбнулась девушка. – Но судя по тому, как трудно вам устоять на ногах, на русской земле-матушке ох как много придётся потрудиться, чтобы стать знаменитым, – и она игриво засмеялась.
– Да уж, – виновато пожал плечами Густав.
– Позвольте представиться, – мадмуазель выпрямила спину и смело протянула ему ладонь. – Софья Николаевна Муравьёва.
– Очень рад! – всё так же бойко ответил Густав и осторожно прикоснулся к протянутой руке.
Юная барышня не заметила никакой особенной реакции Густава на произнесённую ею фамилию. Она немного склонила голову в лёгком недоумении и, не оставляя милую улыбку на лице, нахмурила брови: «Ну как есть – пруссак, из самой глухой окраины», – промелькнуло у неё неожиданное впечатление.
Наступившую паузу украсило пение птиц и лёгкий шум ветвей живописного леса. Минутное замешательство и неловкую паузу прервала Софья, всё так же учтиво, с любопытством поинтересовавшись:
– А где вы живёте, Густав?
– О, я только сегодня приехал к своему приятелю и, можно так сказать, к своему спасителю, – Густав, не зная, куда девать руки, с волнением продолжил: – Я остановился в Мухолатке, в поместье, которое принадлежит Осипу Николаевичу Шатилову – это здесь, поблизости, – он показал рукой в сторону лесной дороги. – Это даже не поместье, а небольшой замок, – уточнил он с восторгом. – Я лишь успел бросить вещи в комнату и сразу пошёл смотреть округу.
– Мухолатка?! – удивлённо переспросила Софья. – Но это мы с мамой живём в Мухолатке. В доме друга нашей семьи – Осипа Николаевича Шатилова. И уже целый месяц, кажется! – её развеселило такое совпадение.
Густав замер от неожиданности. Он с ужасом вспомнил, что Осип Николаевич, приглашая его в свой «дивный крымский терем», как он его называл, предупреждал, что там сейчас гостят жена и дочь генерала Муравьёва, того самого русского военачальника! Того самого!
Густав не знал, что сказать. Мысли его запутались, и он только смог вымолвить:
– Вы – Софья Муравьёва? Дочь генерала Муравьёва?!
– Да, Густав, я и есть та самая Софья Муравьёва, – с наигранной гордостью ответила она и рассмеялась совсем ещё детским звонким смехом.
Густав в смущении попытался было оправдаться за свою невнимательность, но Софья совсем не требовала этого, ей это было ни к чему.
Её отец – Николай Николаевич Муравьёв (которого вскоре будут называть Муравьёв-Карский за взятие турецкой крепости Карс) – был боевым генералом. Он души не чаял в своей младшей доченьке. Удивляя добротой и необыкновенно острым умом, Софья блистала на всех встречах большой семьи Муравьёвых. Две её старшие сестры, Антонина и Александра, относились к ней как к дару, посланному свыше, и искренно любили её, во всём помогая.
Софья была необыкновенным ребёнком. Она, на радость отцу и под беспокойные вздохи матушки, любила скакать на лошади так, что крестьяне бросали все дела и с открытыми ртами смотрели на отчаянную барышню. Девушка, ничуть не смущаясь, надевала казацкий китель или рубашку-косоворотку, казацкие брюки и до блеска начищенные сапоги. Чёрные густые волосы развевались на скаку и ничем не отличали её от лихого казака.
В свои юные годы Софья зачитывалась книгами о великих путешественниках, дальних походах и примеряла на себя роли одиноких странников, навсегда покидающих родную гавань. Эта романтика делала её необычайно милой в глазах именитых родственников Муравьёвых.
– А что это у вас, Густав, за альбом? – живо поинтересовалась Софья.
– Я делаю зарисовки растений, животных и птиц, которые встречаются мне в путешествиях, а потом прикладываю их к отчётам для нашего общества естествоиспытателей.
– А вы не могли бы мне показать? – осторожно спросила она, сделав шаг навстречу.
– Да, конечно! – протянул альбом Густав. – Только не знаю, понравится ли вам, я ведь учился только на рисовальщика и делаю эскизы лишь для отчётов.
Софья обеими руками взяла альбом и стала тянуть его к себе, чувствуя, как неохотно юноша расстаётся с ним. Открыв первый лист с нарисованным пеликаном, она округлила глаза от удивления и, ненадолго подняв взгляд на Густава, вновь стала внимательно всматриваться в рисунок. Детали были так точно прописаны карандашом, что можно было рассмотреть каждое пёрышко и даже сосчитать их на птице. Взгляд пеликана был осмысленным и, как показалось Софье, добрым.