Александр Васильев – Сокровища кочевника. Париж и далее везде (страница 9)
Екатерина Борисовна радушно приняла меня, напоила чаем, показала двухэтажную мастерскую художницы, поражавшую своими размерами – метров сто, не меньше, с шестиметровыми потолками и огромными окнами. Все стены были увешаны работами Серебряковой – всего более четырех тысяч, – на многих были изображены Катя и Шура. Жили брат и сестра вместе, оба были холостяками и держались друг друга, как голубок и горлица. Наследие своей великой матери они мечтали передать России, а именно – Третьяковской галерее. С одним условием – воссоздать в музее мастерскую Зинаиды Серебряковой, ее мемориальное пространство.
Серебрякова любила путешествовать, ее бесчисленные пастельные портреты и пейзажи Бретани и Марокко разошлись по множеству музеев бывшего СССР, куда их продавала Татьяна Борисовна, приехавшая в годы оттепели из Парижа с папками маминых работ. Я видел Серебрякову в музеях Бишкека, Новосибирска, Казани и Нижнего Новгорода. Но Госкаталог в помощь другим исследователям – Зинаида Серебрякова, урожденная Лансере, была очень плодовитой и талантливой художницей.
В Третьяковке заявили:
– У нас работ Серебряковой достаточно.
Судьба этой коллекции оказалась довольно печальной. Наследником стал Егор Григорьевич Брюн де Сент-Ипполит, чей отец приходился племянником Зинаиде Серебряковой. Егор Григорьевич – владелец одного из аукционов, поэтому неудивительно, что большая часть наследия художницы пошла с молотка, попав в совершенно чужие руки. Работы Серебряковой стоят нынче очень дорого, они всегда – украшение любой коллекции.
Тогда же я познакомился со стареньким Шурой, который вскоре присоединился к нашему чаепитию. Это был очень аккуратный, невысокого роста старичок в костюме темно-синего цвета. Брат с сестрой расспрашивали меня о своей сестре Тате, подробно интересовались моей жизнью в Москве, справлялись о том, как я устроился в Париже… Я впервые почувствовал себя в культурной среде Первой русской эмиграции. Помню их вопросы:
– А есть ли в России теперь
– Как работает Днепрогэс?
Катя и Шура были художниками, довольно востребованными в Париже. Екатерина Борисовна делала эскизы украшений для больших ювелирных домов типа
Шура много работал в кино и в театре, был книжным иллюстратором, но главную известность приобрел как художник интерьеров. Будучи очень дотошным, скрупулезным и внимательным к деталям мастером, он писал внутреннее убранство замков, которые принадлежали, к примеру, Ротшильдам, палаццо Лабиа в Венеции, где в 1951 году состоялся самый знаменитый маскарад XX столетия – «Бал века». Александр Борисович был лично знаком с большинством французских аристократов. Их с Екатериной Борисовной принимали за своих, ведь они были потомками Бенуа-Лансере – людьми высокого аристократического полета, а не эмигрантами в стиле «хвост селедки, рюмка водки и газета», хотя таких я тоже встречал.
Интересно, что живя в одном доме и одном подъезде с русским художником Анненковым, Серебряковы не дружили с ним, там не было никакого ощущения «Верхней Масловки». Брат и сестра очень аккуратно вели совместное хозяйство, у них всегда было прибрано и чисто, а на стенах красовались масляные портреты спящей обнаженной Кати и вполне одетого молодого Шуры. Пример необычайно трогательных отношений брата и сестры.
Тогда же, в нашу первую встречу, Екатерина Борисовна сказала:
– Эту квартиру мы продали на доживание. Нам платят каждый месяц ренту, но после того как нас не станет, квартира перейдет новому владельцу. Он, правда, не собирается здесь жить, квартиру покупает для своей дочери, которая мечтает поселиться в Париже.
Забегая вперед, скажу, что судьба распорядилась по-своему. Екатерина Борисовна ушла из жизни в 2014 году в возрасте 101 года, умудрившись пережить не только покупателя квартиры, который заключил с ней договор ренты, но и его дочь, мечтавшую жить в Париже. Так что квартира досталась уже внукам ее нового владельца. Все-таки договор ренты – прекрасный стимул жить долго. У вас появляются лишние деньги на лекарства, врачей, отдых, питание… Живи и радуйся жизни!
В дом к Серебряковым мечтали попасть все искусствоведы из России, которым довелось оказаться в Париже. Ни в одном городе мира нельзя было увидеть одновременно такого количества работ художницы. При этом не могу сказать, что Зинаида Серебрякова была очень популярна тогда. Во Франции она котировалась больше как светская художница, но не как художница авангарда. Париж любит все новенькое, предпочитая работы Юрия Анненкова красивым лицам и обнаженным фигурам Серебряковой. В Париже 1920-х годов популярны были Тамара Лемпицка, Эрте, Сергей Чехонин, Сергей Иванов, Александр Яковлев, Борис Пастухов – выбор художников-эмигрантов был огромен. Зинаида Евгеньевна была слишком архаична для французов и близка к эстетике Серебряного века, тогда как Париж жил стилем ар-деко, а затем абстрактным искусством, не фигуративным. Она в эти рамки не вписывалась, однако имела множество заказов от частных лиц, писала в основном портреты детей и буржуазных дам. Больше всех Зинаиду Серебрякову поддерживала дочь богатого аргентинского землевладельца Росарио Джулия Шиффнер де Лареха, которая вторым браком вышла замуж за графа Сергея Зубова. Супруги Зубовы собирали коллекцию русского искусства, владели роскошным дворцом в Буэнос-Айресе и особняком в Женеве, где сегодня находится Музей графини Зубовой. Особенно Росарио Джулия благоволила Константину Сомову и Зинаиде Серебряковой, чьи картины она скупала и у которой заказывала бесчисленные портреты. На моей памяти в Париже выставка Зинаиды Серебряковой проходила один-единственный раз в помещении советского посольства в Париже. Выставка была очень красивой, а в ее организации принимала участие Евгения Флавицкая, правнучка знаменитого русского художника.
Я не могу сказать, что мои отношения с Екатериной Борисовной и Александром Борисовичем стали дружескими, но это было очень хорошее знакомство. Время от времени я звонил им, писал письма, они мне любезно отвечали поздравительными открытками, приглашали в гости. Когда в 1990-е годы я стал много гастролировать с лекциями по России, часто в музеях покупал открытки с репродукциями картин Зинаиды Серебряковой и с большой радостью отправлял их ее детям. Я также всегда им присылал рождественские поздравления, которые одно время печатал в Шотландии или в Гонконге, рассылая свои рисунки по всему миру. Серебряковы, получая их, говорили мне:
– Это и есть современное искусство?
По дороге к Серебряковым я покупал непременно английский кекс, с которым мы пили чай из небольших чашек лиможского фарфора с золотым кантиком, рассматривая альбомы с работами Зинаиды Евгеньевны. Однажды я пришел к ним со своей прекрасной мамой. Катя рассказывала нам:
– Зинаида Евгеньевна просыпалась с карандашом в руке и засыпала с ним. Она всегда рисовала, это было сутью ее жизни. Смыслом всего!
Я рассказал Серебряковым о своем желании создать выставку мод русской эмиграции, и Шура сказал, что у него сохранилась сумочка Зинаиды для меня. А я постеснялся сразу забрать ее для своей коллекции… Бессмысленно жалеть, что у меня ее нет.
Однажды сама Екатерина Борисовна побывала у меня в гостях. Она пришла не одна, а с приятельницей Ириной Леонидовной, дочерью художника Леонида Романовича Сологуба. Обе с интересом рассматривали мой домашний музей и собрание миниатюр, акварелей, портретов. Нашим гостем был и знаменитый литовский дизайнер Йозас Стяткявичус. Я тогда уже жил в новой квартире, в 15-м квартале, на бульваре Лефебвр, возле Версальских ворот. Оценив мой красивый старинный интерьер, Екатерина Серебрякова сказала:
– По-моему, вы заслужили акварель от меня. Я бы с удовольствием написала вашу квартирку.
Но у меня тогда не было свободных денег, чтобы заплатить ей за работу. А за копейки, я понимал, она писать мой интерьер не станет.
Именно Серебряковы ввели меня в мир, куда я без их участия ни за что бы не попал. Узнав о том, что я совсем недавно приехал из Москвы и еще не успел обзавестись знакомствами, они дали мне номер телефона Ростислава Добужинского, сына скончавшегося в 1958 году (в год моего рождения) Мстислава Валерьяновича, и номер телефона Дмитрия Бушена, последнего из живых в то время художников «Мира искусства».
– Звоните им от нашего имени, и судьба ваша будет предрешена, – сказала Екатерина Борисовна.
Так и случилось.
Я всегда с благодарностью вспоминаю этих замечательных художников, трепетных и растерянных после смерти матери. Они жили исключительно ее памятью. Я храню в своей коллекции эскиз балета «Жизель» кисти Шуры Серебрякова, несколько совместных фотографий и написанные бисерным почерком открытки и записки от Кати Серебряковой.
Добужинский и Бушен
Серебряковы дали мне два заветных телефонных номера – Ростислава Добужинского и Дмитрия Бушена. Первым я решил дозвониться до Ростислава Мстиславовича – сына великого Мстислава Валериановича Добужинского, участника объединения «Мир искусства». Ведь именно по его работе в МХТ «Месяц в деревне» я защитил «на отлично» свой диплом в Школе-студии МХАТ. Услышав в трубке его глуховатый голос, я тут же по-русски представился: сказал, что приехал из России и что я сын театрального художника Александра Павловича Васильева.