Александр Васильев – Сокровища кочевника. Париж и далее везде (страница 8)
Свой первый день рождения в Париже, 8 декабря 1982 года, когда мне исполнилось 24 года, я встречал с немногочисленными друзьями. Пришли и Маша с Люком. Я пытался сварить борщ, но был осмеян Люком за неумение принимать гостей из Парижа. Удар по самолюбию.
Жизнь шла своим чередом. Я изо всех сил старался закрепиться в Париже, не отказывался ни от какой работы, переехал в новую квартиру – ту самую, в 11-м квартале на Рю Жан-Пьер Тэмбо. Дом номер 70, в котором я жил, находился в самой середине улицы. Каково же было мое удивление, когда я узнал, что в дом номер 6 по той же улице переехала Маша. Что за совпадение! Как могло случиться, что в таком городе, как Париж, с великим множеством кварталов, улиц и домов, мы стали соседями? Каждый день мне приходилось проходить мимо ее окон.
Талантливая художница, Маша училась в престижной Национальной школе декоративного искусства Франции на отделении гравюры. Ее дипломной работой стала пьеса Владимира Маяковского «Клоп», иллюстрированная очень забавными линогравюрами в красно-бело-черных цветах, которые чем-то напоминали работы художника-авангардиста Любови Поповой к спектаклю Мейерхольда «Великодушный рогоносец». Эта работа Маши вышла отдельной книгой. И представьте совпадение – декан отделения дизайна моды, полька Кристина Балабан, пригласила меня читать цикл лекций по истории моды в эту же школу, прямо над Машиным ателье графики. Случайные или неслучайные встречи, уготованные судьбой.
Несмотря на соседство, мы очень редко встречались. Но все же встречались. Когда в Ленинград решила переехать поэтесса Ирина Владимировна Одоевцева, я помогал ей продать имущество в Париже на улице Касабланка, дом 3. Один из расписных книжных шкафов в зеленых тонах эльзасского стиля достался именно Маше. Когда Маше надо было перевозить вещи в новую мастерскую – опять потребовались мои руки. Но скажу правду: иногда были нужны и мои поцелуи. Шло время. Нас даже как-то пригласили вместе сниматься в массовке у знаменитого грузинского кинорежиссера Отара Иоселиани – «Луна для пасынков судьбы», коими мы в жизни и являлись.
Моя карьера стремительно шла в гору. Я успел поработать в Исландии, в Королевской опере в Бельгии, во Фландрии, Антверпене, я получил очень выгодные контракты во Флоренции, в Тоскане, создавал костюмы для кино… Это активно освещалось прессой, у меня часто уже в те годы брали радиоинтервью. Жизнь текла бурно, и карьера шла вперед. И вдруг Маша неожиданно потеплела ко мне.
Восьмого марта 1989 года мы случайно сталкиваемся в парижском метро. Оба рады этой внезапности, и я тотчас приглашаю ее отобедать – впервые за 7 лет эмиграции! – в «Шартье», прекрасный ресторан ар-нуво на Больших Бульварах…
Проходит несколько месяцев. За окном Турция. Я занимаюсь оформлением декораций и костюмов к балету «Клеопатра» в постановке Валерия Панова на сцене Стамбульской оперы. В один из вечеров в моем гостиничном номере раздается телефонный звонок.
– Это Маша, я прилетела к тебе на премьеру в Стамбул. У меня для тебя сюрприз.
Я был поражен – найти меня в огромном Стамбуле! Но когда женщина ставит себе цель, она способна на все.
Сюрпризом оказалась ее уже очень заметная беременность.
– Я забеременела от Люка, но он меня бросил, и я решила вернуться к тебе, – как ни в чем не бывало сообщила она.
– Очень неожиданное решение, – пробормотал я. – Только за те семь лет, что мы не встречались, у меня сильно изменились планы на жизнь.
– Но мне больше не к кому идти.
Много слез было пролито нами в маленькой подвальной таверне в Стамбуле в районе Чукур Джума – я и теперь не могу пройти мимо этого места без содрогания. Воспоминания живы.
Тем не менее я не взял на себя ответственность за чужого ребенка. Сегодня, по прошествии многих лет, думаю, может быть, и зря. Возможно, смалодушничал. Наверное, лучше воспитать чужого ребенка, чем вообще никакого. Своих детей в моей жизни так, увы, и не случилось. По возвращении в Париж за меня взялась вся Машина семья. К тому времени младшая сестра Катя Лаврова стала стюардессой в
Инна говорила:
– Саня, вернись к Маше, мы тебе во всем поможем!
Я ответил отказом.
И все-таки наши отношения заметно потеплели. Мы стали время от времени встречаться. Помню, как однажды Маша пригласила меня на пятилетие своего сына в новую квартиру на улице Нотр-Дам-де-Шан в доме 77, сказав, что ближе друга у нее нет во всей Франции. Я с подарками явился к назначенному часу. Ее гражданский муж, огромный и полный искусствовед Марк Даши, специалист по Тристану Тцара, при виде меня рассвирепел:
– Ты пригласила домой бывшего любовника?! Я выброшу его в окно! А потом и тебя следом за ним!
Быть выброшенным из окна в мои планы не входило, поэтому я поспешил поскорее откланяться. Мне вслед в окно полетела табуретка.
Удивительное дело: своего сына Артура Маша с малых лет называла Грушей, а это – мое детское прозвище, о котором она понятия не имела. Грушей меня прозвали за квадратную форму лица. И на этом совпадения не заканчиваются. За десятилетия, проведенные в Париже, мы оба сменили много квартир и домов, чтобы в конечном итоге, не сговариваясь, поселиться неподалеку друг от друга в 15-м квартале и вновь стать соседями. Маша изредка отдавала мне для коллекции свои винтажные платья, гостила у меня с ребенком в Литве, бывала и в Оверни. А когда ей срочно требовались деньги, мы оба знали: я – касса взаимопомощи. Но иногда мне это было на руку. Так, в Амстердаме я выкупил у Маши папку ее московских рисунков, мои портреты, портреты наших подруг детства – Маши Миловидовой и Оли Меламед. Теплые воспоминания о юношеском романе в Москве и его расстройстве в Париже. Работы я обрамил, они украшают мой дом в Литве.
Маша продолжает заниматься живописью. Она парижский художник. Однако от жанра гравюры давно ушла в абстракцию. Ее рисунки и огромные полотна я несколько пренебрежительно называю «каля-маля». Тем не менее это тоже направление, и, если оно мне не близко, это не значит, что оно вовсе не должно существовать. Особенно сильно Маша развилась как фотограф и автор ночных светопредставлений, что-то вроде живописи по темному небу.
Выставки ее работ проходили в разных странах мира – во Франции, в Великобритании, Германии, Бразилии, США… В Париже она была замечена рано, о ней писали статьи, но, возможно, не в том объеме, в каком Маше хотелось бы. Кажется, ее немного задевало, что обо мне писали больше, чем о ней. Но когда ее пригласили в театр Шатле и отдали для оформления всю сцену – это был триумф.
Наш неудачный роман был ярким, эротичным и молодым. Художница Мария Башкирцева в своем знаменитом дневнике написала: «Любовь уменьшается, когда не может больше возрастать!» Мы сами убили нашу любовь, задушили собственными руками. Наверняка наш роман повлиял на обоих. Все эти годы мы, как магниты, то притягиваемся друг к другу, то отталкиваемся, вспоминая взаимные обиды и претензии. С Машиной стороны претензии носили часто материальный характер, а с моей стороны – душевный. И тем не менее мы никогда не теряли друг друга. И надеюсь, не потеряем. Бывают дни, когда я вижу ее во сне – с картинами и папками Маша переезжает ко мне в Овернь.
Серебряковы
Я был одним из счастливчиков, кому во время учебы в Школе-студии МХАТ довелось слушать лекции дочери Зинаиды Серебряковой – Татьяны. Рассказ о своей великой матери она иллюстрировала слайдами с изображениями работ Зинаиды Евгеньевны, которых мы никогда не видели. Татьяна Борисовна была заведующей декорационным цехом старого МХАТа и занималась восстановлением декораций к «Синей птице» художника Егорова. Она подробно рассказывала о своей поездке в Париж, о том, чем занимаются ее брат Александр и сестра Екатерина. В какой-то момент на экране возник фасад парижского дома, где жила Зинаида Серебрякова. Я видел этот дом всего полминуты, пока его изображение не сменил новый слайд. Но этого хватило, чтобы я запомнил его навсегда. И вот однажды, уже в Париже, выйдя из метро «Распай» и направляясь на Монпарнас, я снова увидел этот дом.
«Так это же дом Серебряковой! – подумал я. – Не может такого быть, чтобы он мне попался!»
Недолго думая, подошел к подъезду и на одной из табличек с именами жильцов нашел фамилию
Рука сама собой потянулась к звонку, и спустя некоторое время я услышал тоненький старческий голос:
– Кто там?
Я ответил по-русски:
– Здравствуйте! Я приехал из России, я ученик вашей сестры Татьяны Борисовны!
– Открываю. Четвертый этаж на лифте.
Мне открыла дверь прелестная старушка в синем костюме джерси, с волосами, уложенными в аккуратный пучок… Белая блузка с большим бантом, плотные бежевые чулки, темная обувь на невысоком каблучке. Дама 1935 года. Она как будто сошла с какой-то английской литографии. Это была Екатерина, младшая дочь Зинаиды Серебряковой.