Александр Васильев – Сокровища кочевника. Париж и далее везде (страница 61)
Театром руководил меломан, эстет и отец троих детей Андреас Родригес, который все время ездил в Ла Скала, в Гранд-Опера, в Ковент-Гарден, пристально следил за их репертуаром, чтобы заполучить в Сантьяго лучших дирижеров и исполнителей, – почти всегда это ему удавалось. Именно так мы с Валерием Пановым получили контракт на постановку «Идиота» в Чили.
Репетиции шли довольно долго. На партию Настасьи Филипповны Панов взял лучшую на тот момент балерину в Чили – уругвайку Сару Нието, теперь хозяйку балетной школы. Она считалась танцовщицей мирового уровня. В Монтевидео Сара училась у знаменитой русской балерины Тамары Григорьевой – солистки труппы полковника де Базиля; ее называют создательницей аргентинского балета. Придя в первый раз ко мне на примерку, Сара Нието очень высоко оценила ткани, привезенные из Франции. Отыскать в Чили шелк, атлас, бархат, тюль и фланель для массовки не составило труда, но вышитые и кружевные ткани пришлось, как всегда, везти из Парижа. Я тут же попал в число фаворитов прима-балерины, что открыло мне впоследствии очень много дверей.
Пресс-конференция перед генеральным прогоном проводилась на русском языке – и это в Чили-то, в эпоху Пиночета! Переводчиком был балтийский барон Борис фон Гаузен. Свою настоящую фамилию – Тиссенгаузен – он сократил. Слово в слово барон переводил все, что говорили во время встречи с журналистами не только мы с Валерием Пановым, но также муж и жена Владимир Гелбет и Валентина Щипачева – исполнители партий Князя Мышкина и Аглаи, выписанные из Национального балета Молдавии за неимением на тот момент в Чили танцовщиков уровня Сары Нието. Владимир Гелбет, впрочем, довольно скоро освоил испанский язык. В отличие от жены, которой испанский никак не давался. В свою очередь чилийцам не давалась ее фамилия. Ни прочесть, ни тем более произнести «Счи-па-че-ва» они не могли – слишком много согласных.
– Валюша, ведь девичья фамилия вашей мамы Орфеева, – говорил я. – Возьмите псевдоним «Орфеева», будет так красиво, ведь Орфей – бог воздуха, ветра…
– Нет, я буду Щипачевой! – упрямилась Валентина.
В результате она, конечно, перетанцевала всех Жизелей, всех Одилий и Одетт на сцене чилийской оперы, но мировой карьеры так и не сделала, потому что никто не мог написать ее имя в театральной программке. Ее называли «Чипачи» и даже «Чупа-Чупс», что, конечно, обидно, ведь балериной Валентина Щипачева действительно была очень достойной, стильной, лиричной.
На генеральной репетиции «Идиота» первые два ряда в зрительном зале занимали представители русской эмиграции, приехавшие в Чили в основном после 1945 года из Югославии. Королевство Югославия в 1920-е-1930-е годы приняло у себя огромное количество беженцев из России. А когда к власти пришел Иосип Броз Тито, при новом режиме им не нашлось места, и многие эмигрировали в Южную Америку. К примеру, одно время педагогом Академии художеств в Чили был выдающийся русский живописец Борис Григорьев. Он прожил здесь совсем недолго, но до сих пор на чилийских аукционах время от времени всплывают его работы того периода – пейзажи, портреты, натюрморты. Именно на этом балетном прогоне я и познакомился со своей дальней родственницей Еленой Шретер. Леночка Шретер и ее муж Роман Васильевич Эппле очень подружились со мной, мы часто встречались, ужинали вместе в обществе художницы Ирины Бородаевской. Мы также подружились в Сантьяго с репетитором Национального балета Чили Ольгой Вишневской, представительницей Второй волны эмиграции.
На блошином рынке Био-Био в Сантьяго, куда я ходил каждые выходные, мне частенько попадались русские вещи – платья, обувь, сумочки. А однажды удалось приобрести потрясающую книгу «Гастроли Русского балета полковника де Базиля в Южной Америке». Этот фолиант, изданный в Буэнос-Айресе в 1944 году, месяц за месяцем, год за годом описывал все переезды прославленной труппы от Коста-Рики до Гаваны, рассказывал очень подробно о жизни танцовщиков в Южной Америке.
Оказавшись в Сантьяго, я решил отыскать свою одноклассницу – Патрицию Вега. Помощи попросил у нашего переводчика барона Бориса фон Гаузена, тот сделал пару звонков и добыл заветный номер.
– Один художник из России хотел бы вас увидеть, – сказал он растерянной Патриции.
– Я знаю, это наверняка Саня Васильев! – обрадовалась она.
С тех пор как мы закончили школу, прошло много лет, и Патриция практически забыла русский язык. Поначалу мы говорили по-английски, а затем и по-испански – я довольно скоро освоил язык. Мы ходили друг к другу в гости, встречались в ресторанах. Впоследствии старший сын Патриции, Хорхе, даже стал сотрудником моего Фонда во Франции и Литве.
Работа над оформлением балета «Идиот» для меня стала очень успешной, чего нельзя сказать о Валерии Панове, который в силу своего несдержанного характера регулярно ссорился с администрацией театра. Валерий любил менять что-то и добавлять в последнюю минуту, жил творческим порывом. А в результате билеты на этот спектакль продавались плохо, чилийские зрители критиковали сложность и запутанность сюжета Достоевского. Спасая репертуар, пришлось купировать несколько сцен в постановке, изменив ее «продолжительность и чрезмерную литературность». Несчастья на этом не кончились: два артиста кордебалета получили переломы рук прямо на сцене! Требовались срочные вводы и замены. А любимым словом чилийцев всегда было «маньяна» – завтра… порой оно не наступало никогда. Но эту премьеру Валерия Панова в Чили я назвать успешной, при всей моей любви к нему, не могу. Шквал злой критики слишком драматичной хореографии и полетов на канате через всю сцену не коснулся моего оформления и костюмов. А утро принесло мне сюрприз.
– Нам очень понравилось с вами работать, – сказал мне директор театра. – Не хотели бы вы оформить еще три-четыре оперные постановки?
Я был готов. И в течение нескольких лет создал костюмы и декорации для спектаклей «Анна Болейн» на музыку Доницетти, «Пуритане» на музыку Беллини, «Луиза Миллер» на музыку Верди и «Князь Игорь» на музыку Бородина. К сожалению, последняя опера не осуществилась. Дело в том, что именитый постановщик был родом из Белграда, а там как раз началась война, и он не смог вовремя вылететь в Сантьяго. Работу пришлось свернуть.
Режиссером опер в Сантьяго тогда часто бывал итальянец Карло Маэстрини, бывший ассистент великого Лукино Висконти. Он учился в Италии у знаменитой русской актрисы и постановщицы Татьяны Павловой. Он рассказывал мне, что Татьяна Павлова, избегая подтяжек лица, клеила скотч к вискам и прятала свои домашние подтяжки под париком 1960-х годов.
На опере «Пуритане» я подружился с басом из Триеста Франческо д'Артенья, американским тенором Стюартом Нилом и чилийской сопрано Александрой Руффини. На подготовку и примерку двухсот костюмов мне выделили всего семь дней. Мы работали с 9:00 до 21:00 – и всё успели.
Пятой постановкой стал балет «Три мушкетера» с хореографией Андре Проковского, но это случилось уже в начале XXI века. Таким образом, мной создано пять спектаклей на сцене театра Сантьяго – неплохой результат для художника из России!
Когда я завершил работу над очередным спектаклем и собрался было возвращаться в Париж, ко мне в отель «Карера» пришла дама, Франциска Алькальда – педагог моды из университета «Дуок», спонсором которого была богатейшая религиозная община – адвентисты седьмого дня. Дама поинтересовалась, не согласился бы я преподавать историю моды на протяжении трехмесячного семестра в их университете.
Я был молод, легок на подъем и потому ответил:
– Конечно, с удовольствием!
К тому же мне предложили организовать в Сантьяго, в отеле «Парк Плаза», мою первую большую иностранную выставку.
Выставка называлась «Двести лет европейской моды», были представлены 45 силуэтов от эпохи рококо до 1945 года и 314 аксессуаров. На вернисаже, состоявшемся 20 июля 1991 года, было более пятисот человек, много прессы и ТВ. Я был изящно одет – в пиджак из розового шерстяного сукна, черные брюки слеш, золотую свадебную жилетку из Туниса с коралловыми пуговицами, белую рубашку с черным шелковым галстуком-лавальером в мелкую белую крапинку и в лаковые бальные туфли с черными репсовыми бантами – я был уверен в своей неотразимости. Записал в дневнике, что этот день стал вехой в моей жизни, так как это была первая большая персональная выставка моей коллекции, которую я начал собирать еще в Москве в возрасте 12 лет. Запись оказалась провидческой – к настоящему времени я создал и открыл более 250 выставок своей необъятной коллекции во многих странах мира. А в Чили случился дебют! Спонсором по транспортировке моей первой выставки в Чили стала компания «Аэрофлот», тогда только что открывшая полеты с четырьмя посадками до Сантьяго и очень заинтересованная в рекламе. Самолеты были старомодными, с лестницей в трюм, с огромными рядами мест на много пассажиров. Я так и летел. Кормили каждые четыре часа из огромных алюминиевых кастрюль вареной картошкой и мясом – на завтрак, обед, ужин и даже среди ночи. Это очень врезалось в память.
Свои лекции в университете «Дуок» я читал на французском, переводчица делала синхронный перевод на испанский – это мне и помогло освоить язык. Уже через неделю я сказал ей: