Александр Васильев – Сокровища кочевника. Париж и далее везде (страница 48)

Галина Павловна выглядела очень молодо, была стройна, в сцене письма она эффектно поднимала черные распущенные волосы… Не девочка шестнадцати лет, но молодая женщина (ей было на тот момент за пятьдесят). Голос примы звучал чарующе, наполнял пространство Гранд-Опера, парил над залом. Освещение, декорации, выполненные в реалистическом стиле, переносили зрителей в пушкинскую эпоху. Роль Татьяны была одной из ее коронных.

В антракте я познакомился с Ириной Гржебиной – знаменитой народно-характерной танцовщицей, дочерью выдающегося книгоиздателя Зиновия Исаевича Гржебина. Эта удивительная женщина ростом не выше метра пятидесяти сразу привлекла мое внимание своей внешностью: ярко-рыжие, почти огненные волосы, шаровары, заправленные в сапожки из золоченой кожи, курточка а-ля рюс, на голове картузик. На протяжении многих лет она работала педагогом-репетитором исторических и народных танцев в Гранд-Опера. Параллельно ее собственная труппа – «Русский балет Ирины Гржебиной» – по примеру ансамбля Игоря Моисеева исполняла танцы народов СССР. Француженки изображали украинок, грузинок, молдаванок, казашек… В 1960-е-1970-е годы выступления «Русского балета Ирины Гржебиной» пользовались огромным успехом по всему миру. Ее можно даже увидеть в эпизоде французского фильма 1974 года «Китайцы в Париже»… Уроки Гржебиной всегда начинались со слов: «и раз, и де, и труа…» – это традиция русской эмиграции.

Во время спектакля Гржебина громко кричала по-русски: «Галина, молодец!», «Браво Ростроповичу!» А в антракте, столкнувшись с Ростроповичем, воскликнула:

– Слава, ну какие вы молодцы!

– А я Гале сказал: пой хуже – ты всех затмеваешь, – пошутил он в ответ.

Без всякого страха и стеснения я тут же вступил в разговор, сказав, что только недавно приехал из России… Ирина Зиновьевна окинула меня оценивающим взглядом и предложила:

– Приходите заниматься к нам в студию, будете потом танцевать в моем балете.

В ее труппу постоянно требовались молодые мужчины. Ни в какую студию я, конечно же, не пошел.

В день спектакля, окончившегося триумфом певицы, мне не удалось познакомиться с Вишневской, это случилось позже. Кристиан Львовский, который свел меня с Майей Плисецкой, сообщил, что собирается делать репортаж о Галине Павловне для крупного парижского телеграфного агентства. Повод – выход книги ее воспоминаний «Галина», главы из которой печатались в газете «Русская мысль».

Эта крупнейшая газета русской эмиграции издавалась еженедельно в Париже, шрифт для ее заголовков рисовал Шура Серебряков.

Долгое время пост главного редактора в «Русской мысли» занимала Зинаида Шаховская, но княгиню я уже не застал. При мне газетой руководила Ирина Алексеевна Иловайская-Альберти, которая, будучи православной по крещению, вышла замуж за итальянца и перешла в католицизм. Эта седовласая, довольно строгая женщина в оренбургском пуховом платке, накинутом на плечи, напоминала мне пожилого библиотекаря. Ирина Алексеевна одно время была секретарем Александра Солженицына, дружила с Андреем Сахаровым, Еленой Боннэр и даже с Иоанном Павлом II. В заместителях у нее значился писатель-диссидент Александр Гинзбург. Там работали журналист Сергей Дедюлин, поэт Александр Радашкевич, штатным корректором и корреспондентом была Кира Сапгир – одна из жен известного советского поэта Генриха Сапгира, а также Ирина Заборова – дочь поэта Бориса Корнилова, автора советского шлягера «Нас утро встречает прохладой», расстрелянного в 1938 году. Многолетним секретарем и заведующим персоналом «Русской мысли» была Нина Константиновна Прихненко – бывшая балерина, ученица Матильды Кшесинской, работавшая в театре «Летучая мышь» в Русском балете в Париже, с гимназической скамьи дружившая с Дасиёй Шаляпиной.

В «Русской мысли» была первая французская публикация обо мне как о коллекционере исторического костюма, после чего Арина Гинзбург пригласила меня туда в качестве внештатного автора статей о культуре и моде. Я написал десятки статей и очень много некрологов, они мне так легко даются – на балерин, художников, артистов… Как только кто-то уходил, мне звонили – быстро пишите некролог!

Но вернемся к Галине Вишневской. Как я уже сказал, главы из ее книги «Галина» печатались в «Русской мысли» на протяжении нескольких месяцев. Каждую неделю по главе. Галина Павловна писала метко и хлестко. Воспоминания получились очень правдивыми. «Галина» моментально стала бестселлером и была переведена на английский, французский, немецкий, итальянский и даже японский языки. Свой экземпляр только что вышедшей книги я получил в подарок от редакции «Русской мысли» и мечтал подписать ее у автора. Поэтому узнав, что Кристиан Львовский собирается делать с Вишневской интервью, напросился вместе с ним.

В назначенный день и час мы пришли к дому на авеню Мандель, 42, около площади Трокадеро. В двух шагах от этого дома жила некогда Мария Каллас.

Роскошная квартира Вишневской и Ростроповича общей площадью не менее двухсот квадратных метров располагалась на втором этаже. Апартаменты поразили меня высотой потолков, размером окон, занавешенных шторами из Зимнего дворца с апплицированными по тюлю двуглавыми орлами, обилием дворцового антиквариата… (Хозяйка занавесок хвалилась тем, что сама их стирала, не доверяя прислуге.)

Галина Павловна любила все то, чего была лишена в своем голодном детстве. При этом, оказавшись в Париже, ностальгировала не по Советскому Союзу, а по царской России – по Эрмитажу, Русскому музею, Петергофу, дворцовым интерьерам, тем декорациям и той обстановке Большого театра, примадонной которого была.

Я стал бывать в гостях у Вишневской. Из-за моей довольно высокой шапки из каракульчи, напоминавшей папаху и украшенной чучелом птицы, она прозвала меня Сашка-казак.

Я консультировался с Вишневской по моим эскизам к «Евгению Онегину» для постановки с Юрием Любимовым в Боннской опере в 1987 году. Она одобрила их и дала очень ценный совет по крою рукавов платья Татьяны Лариной в последнем акте: «Эпоху и стиль надо передавать на костюмах „хоряшников“, то есть артистах хора, они же все вынесут! А солисты капризные – тут им жмет, там туго, тут ноту взять из-за костюма не могут!»

Одним из ее парижских выступлений, свидетелем которого мне посчастливилось стать, была студийная запись оперы Прокофьева «Война и мир». Сам Мстислав Леопольдович Ростропович дал мне пригласительные билеты. Запись проходила 7 декабря 1986 года в зрительном зале Плейель с микрофонами, с оркестром на сцене и без костюмов. Опера шла пять с половиной часов, пели 45 солистов и 100 певцов хора. Галина Павловна сетовала, что ее голос плохо ложится, она же 13 лет не пела Наташу Ростову. Я был поражен нарядом Галины Павловны – очень ей идущим атласным узким платьем телесно-розового цвета с блестками и без рукавов. Она пела 16-летнюю Наташу Ростову очень убедительно, хотя ей был уже 61 год. В записи участвовали знаменитый певец из Швеции Николай Гедда, русский бас родом из Харбина Никита Сторожев и венгерский баритон Лайош Миллер, которого лично я одевал в «Евгении Онегине» Юрия Любимова. Я подарил Галине Павловне букет роз, и она молвила: «Спасибо, Сашка-казак!».

Также Вишневская часто брала меня с собой на блошиные рынки и аукционные торги. На одном из аукционов, как сейчас помню, продавалась коллекция из знаменитого кафе-ресторана «Доминик» (Рю Бреа, 19, возле Монпарнаса), где бывали Иван Бунин и Тэффи, Марсель Марсо и Сергей Лифарь, Михаил Ларионов и Наталья Гончарова. Также среди лотов значились ключи от Петропавловской крепости, множество рисунков Бенуа, Добужинского и Анненкова, старинный фарфор, бисерные вышивки, русские кокошники… Там же продавалось немало русской эмали, и я помню, как Вишневская совершенно отчаянно билась за одну чашку. Я спросил, стоила ли вещица таких трат. Галина Павловна ответила:

– Вы не видели, кто за нее со мной торговался! Я не могла допустить, чтобы эта вещь досталась такому противному человеку!

Галина Павловна обожала русский фарфор. Очень благоволила к частным заводам, например Юсуповскому. У нее была большая коллекция фарфоровых фигурок – «Народы России» Императорского фарфорового завода. Большую их часть она купила у парижского антиквара Натали Оффенстадт, с корой я был знаком. Натали вспоминала: «Продав Вишневской коллекцию русских фигурок, я смогла, наконец, купить себе в Париже хорошую квартиру!»

На моих глазах квартира Вишневской-Ростроповича заполнялась фарфором Императорского завода, зеркалами и бронзовыми канделябрами, предметами из сервиза Елизаветы Петровны. Этот сервиз, украшенный гербами, роскошно смотрелся на столе, сделанном во Флоренции по заказу Вишневской в технике флорентийской мозаики и представлявшем собой увеличенную копию палехской шкатулки с изображением тройки лошадей в снегу. Первый вариант стола Галина Павловна забраковала, сказав: «Это совсем не то, что я хотела». А вот второй одобрила, и он у нее очень пышно стоял.

Особой гордостью Вишневской как коллекционера был русский гарнитур карельской березы очень знатного происхождения. До Галины Павловны он принадлежал великой княгине Марии Павловне Романовой, племяннице Государя, которая в эмиграции создала Дом моды «Китмир». В своих воспоминаниях княгиня рассказывала, как ей удалось приобрести этот гарнитур в Париже и как позднее, уезжая в Америку, она продала его антиквару Александру Попову, бывшему кадровому офицеру, эмигрировавшему в Париж. Кстати сказать, магазин «Попов и Ко» существует в Париже и сегодня. Он находится прямо напротив ворот Елисейского дворца, в которые въезжает машина президента. Сегодня им владеет, кажется, уже внук того Попова.