Александр Васильев – Сокровища кочевника. Париж и далее везде (страница 46)
Сигрун вскоре предложила поселиться в просторном доме ее родителей в самом центре Рейкьявика. Рядом с огромной лютеранской церковью Халлгрискирка, напоминающей сталактит.
Я был счастлив, что меня приняли в настоящей исландской семье, выделили большую светлую спальню на первом этаже. Оба родителя работали в школе. Папа Ульвар – директором, а мама Вальгердур – в библиотеке. Импозантная мама все свободное время проводила на кухне. Готовила она, кажется, на десятерых. Стол буквально ломился от разносолов. Много картофеля, рыбы, пирогов. На завтрак подавали вареный паштет из ветчины, густой куриный суп с рыбными галушками и кофе. Но главным блюдом всегда была арктическая куропатка «рюпа». Запеченные тушки темного цвета размером с голубя выкладывались на большое блюдо и торжественно подавались к столу. Мясо у арктической куропатки, как я запомнил, почему-то темное. К нему подавали фиолетовую сладкую капусту. Часто подавали гребешки и креветки. Одним из популярных исландских праздничных блюд была картошка в карамели и «хангикьет» – традиционная вяленая баранина. После сытного обеда подавался кофе с «каккой» – так по-исландски называется кекс. Запивали всё исландской версией кваса. После моей полуголодной парижской жизни я стал набирать первые килограммы именно в этой гостеприимной исландской семье.
Кроме Сигрун и кошечки Трины в семье были еще две дочери. Младшая Бегга вскоре тоже переехала в Париж. Старшая Диса с мужем-исландцем Райнаром жила через стенку от меня, в соседней комнате. Они за все время не издали ни звука. Заглянув к ним однажды, я увидел, что муж и жена в теплых носках и пижамах сидят спиною друг к другу каждый за своим компьютером. И так, представьте, целый день. Они вообще не разговаривали. Молчание нарушалось лишь по окончании обеда.
– Так, – говорили они хозяйке дома. Это означает «спасибо». И возвращались в свою комнату за компьютеры.
В Исландии в те года царил абсолютный культ детей. В каждой семье их было много, и молодые женщины с легкостью выходили замуж, если у них было уже 2–3 ребенка. Жених был не против, ведь это исландские дети. «Давай воспитывать вместе, у меня тоже есть двое от предыдущего брака». Потом они рожали еще троих – и получались многодетные семьи. Государство семьям с детьми очень помогало.
Улица Эриксганан находилась справа от церкви, город сам по себе небольшой, всё в шаговой доступности. Здание театра выглядело очень фундаментально. При нем организованы и декорационные и пошивочные мастерские, там же был и «фундус» – запасной гардероб, склад бутафории и мебели.
Как меня и предупреждали, все ткани для нашей постановки надо было привезти из Парижа – вместе с отделками, лентами, кружевом, пуговицами, цветами, перчатками и даже подлинной винтажной обувью. Состав спектакля оказался самым звездным для этой страны, главную роль играл муж режиссера – Арнар Йонсон. В мебельном подборе я нашел несколько очень похожих на русский ампир предметов датской мебели начала XIX века. Создал класс деревенской школы с партами и грифельной доской, выстроил движущийся поезд, а в виде музыкального оформления предложил русский романс «Ночь светла, над рекой…» Но его забраковали и поставили что-то очень молдавское и бравурное.
Реквизитор театра сказал мне после премьеры шепотом:
– Ты должен вернуться к нам, так как ты лучший из иностранных художников, с которыми тут приходилось работать!
Приятно это слышать и осознавать. В Исландии и раньше бывали русские постановщики и художники. С местной балетной труппой работала московская балерина Наталья Конюс, женщина с неординарной судьбой. После окончания Московского хореографического училища в 1932 году ей разрешили уехать во Францию и танцевать в труппе Иды Рубинштейн и «Русского балета Монте-Карло», а потом как ни в чем не бывало вновь приняли в труппу Большого театра. Другую постановку создавал Марис Лиепа совместно с художником Валерием Левенталем. А вот о работе в драме выходцев из России я лично ничего не слышал.
Премьера «Дикого меда» в 1985 году прошла с большим успехом, в фойе театра была организована небольшая выставка старинных костюмов 1880-х годов из коллекций Патрика Лебретона и моей. Я даже прочел лекцию о русской культуре эпохи Чехова.
Пресса сильно подогрела интерес к этому спектаклю. Мой портрет красовался на обложке крупнейшей местной газеты
Особенно мою работу хвалили директор Городского театра Стефан Балтурсон, постановщица Торхильдур, а также танцор из Ирана, фаворит Рудольфа Нуреева, Чинко Рафик, которого пригласили танцевать Гран-па из «Корсара» на праздничном гала-концерте в Рейкьявике. Он нашел мой стиль близким к британскому, что тогда считалось большим комплиментом. Смуглокожий и кареглазый Чинко так понравился исландцам, что его уговорили остаться. И так как в Европе его карьера постепенно угасала, то он с радостью принял это предложение и начал ставить для балерин исключительно женские композиции – они были то лесными феями, то какими-то наядами, то нимфами… Самым слабым местом в балетной труппе Национального театра Исландии были танцовщики-мужчины. Они отсутствовали как класс. Их единственный танцовщик Хельги Томассон довольно быстро уехал в США, где сделал большую карьеру, став главным хореографом балета Сан-Франциско.
Моей главной конкуренткой на исландской сцене была художница из Лондона, тогда уже пожилая Уна Коллинз, оформлявшая известные спектакли в шестидесятых годах. Еще одной звездой дизайна костюма считалась Хельга Бьернсон. Она работала в Париже в Доме моды
Два моих эскиза к «Платонову» были переданы в дар Музею города Рейкьявика – костюмы Маши Грековой и доктора Трилецкого.
В свободное от работы время я познавал Исландию. Все было для меня в диковинку. Например, отсутствие в природе диких деревьев и цветов. Вместо них валуны, небольшие кустарники и мелкая тундровая растительность. Или гейзеры, бьющие из-под земли кипятком. Или система теплых тротуаров, под которыми проложены трубы с горячей водой. Или небольшие деревянные домики очень ярких расцветок – как в Мурманске, ведь Мурманск тоже находится за полярным кругом. Зимой в Исландии практически нет света, солнце сутками не появляется из-за горизонта.
Жизнь в Исландии проходила при свете восковых свечей и практически в полном молчании. Исландцы, как оказалось, не самая болтливая нация. Однажды я был приглашен на званый ужин. На протяжении двухчасовой трапезы хозяева и гости издавали один и тот же звук – «яу», это значит – ага. Никаких бесед, обсуждений и споров. Одно сплошное «яу, яу, яу…». То же самое в общественном транспорте – пассажиры ехали в полной тишине. Однажды я спросил у своей подруги Стефании Адольфсдоттир, с которой у меня завязались романтические отношения, почему так.
– Как же ты не понимаешь, у нас очень маленькая страна, – ответила она. – Каждый второй знает каждого третьего. Как только исландцы начинают между собой переговариваться, они понимают, что учились в одной школе, были соседями по дому, ходили в один детский сад или вообще приходятся друг другу дальними родственниками. Здесь каждый понимает, о ком в разговоре идет речь.
У Геннадия Гладкова есть замечательная песня:
Это абсолютно про исландцев!
В Рейкьявике я, конечно же, первым делом отправился на поиски антикварных магазинов. Их было всего два, оба в частных домах, и заглянуть в них можно было только по предварительному звонку. Надо сказать, что в Исландии довольно мало антиквариата, а тот, что имеется, преимущественно привезен из Дании. Но скандинавский стиль – шведский, финский, датский – очень близок к русскому ампиру. Вот и мое внимание привлекли два зеркала красного дерева пушкинской эпохи – точь-в-точь из русской усадьбы XIX века. Одно из зеркал очень большое – более полутора метров высотой – и невероятно тяжелое. Тем не менее оно как крупногабаритный багаж благополучно добралось до Люксембурга, а оттуда на поезде – в Париж. Мне на вокзале помогли донести зеркала до такси два японских туриста. Они и сегодня украшают мою парижскую квартиру.
Жили ли русские в те годы в Рейкьявике? Да, три женщины из Советского Союза, вышедшие замуж за исландцев. Первая – Алевтина Друзина – жила в Исландии с 1973 года, занималась литературоведением, виртуозно пекла торт Наполеон и не сразу пошла на контакт. Вторая, Елена Бергман, урожденная Тувим, отличалась большей коммуникабельностью. Бывшая москвичка, она ранее жила на Фрунзенской набережной в доме 36, а в Исландию переехала в 1963 году. Седеющая, высокая, модная, она была также литературоведом и специализировалась на авангарде 1920-х годов. Ее муж внешне напоминал Хемингуэя – тоже носил бороду и курил трубку. В одном из исландских университетов он преподавал, представьте себе, русскую литературу. Леночка любила поболтать со мной по телефону, а однажды сделала мне большой подарок.