Александр Васильев – Сокровища кочевника. Париж и далее везде (страница 23)
Еще одним румыном, с которым меня свела судьба, стал бежавший из Бухареста в 1974 году первый танцовщик Национального балета Джиджи Качуляну. Его называли румынским Рудольфом Нуреевым. Плакатами с изображением сидящего на шпагате Джиджи был завешан весь Париж.
Качуляну, родившийся в 1947 году в Бухаресте, блестяще говорил по-русски, поскольку его родители были эмигрантами из России. Зная, что его настоящее имя Георгий, а фамилия что-то вроде «Качулков», я спросил однажды:
– Почему ты Джиджи и почему Качуляну?
– Это псевдоним, без которого в Румынии невозможно сделать карьеру.
Он был прав! Джиджи, награжденный в Румынии самыми высокими орденами, стал всемирно известным танцовщиком и хореографом. Получил золотую медаль на конкурсе в Варне, преподавал в труппе Пины Бауш, организовал в Нанси собственную группу современного танца, работал с Патриком Дюпоном и Майей Плисецкой, для которой в 1993 году поставил «Безумную из Шайо». Это был своего рода гений танца, невероятно талантливый и созидательный человек. Он очень дружил с Каролиной Лоркой – французской балериной, с которой судьба также меня сведет в балетном закулисье нескольких стран мира.
Уже во второй половине восьмидесятых я познакомился с еще одним выдающимся румыном – художником-постановщиком в кино Николаем Драганом. Оказавшись в Париже, он никак не мог пробиться, долго голодал. Я в то время уже работал в Исландии и, когда мне задали вопрос, нет ли у меня на примете какого-то художника-декоратора, тут же сказал:
– Я вам посоветую румына!
Николай Драган с моей легкой руки довольно долго проработал в Исландии.
Я прекрасно его помню – интеллигентного, очень тонкого рисовальщика-технаря, который досконально и скрупулезно выверял декорации, выстраивал все по миллиметрам. У него с собой были чертежи нескольких выгородок кинопавильонов для румынского кино, которые меня поразили точностью исполнения, а для Николая Драгана открыли двери в европейские театры.
– Саша, у меня есть одна мечта, – обратился он как-то ко мне. – В Румынии нет бананов. Где я могу их тут купить?
Я с радостью купил ему связку бананов.
– Ты – настоящий друг! – расчувствовавшись, сказал Николай и добавил с усмешкой: – Я теперь работаю за то, чтобы наконец наесться бананов.
В 1989 году после революции в Румынии он вернется в Бухарест. Возвратятся на родину и Петрика Ионеско с Флорикой Малуряну. После свержения Чаушеску их приняли с большой любовью. Позднее, в Японии, я познакомился с выдающимся румынским хореографом, директором балета Румынской оперы Олегом Дановским, родившимся в Вознесенке в 1917 году. Его мама танцевала в опере еще в эпоху директорства Веры Каралли, примы Большого театра, после революции в эмиграции одно время преподававшей классический балет в Румынской королевской опере.
В том же 1989 году в Лондоне, в Королевской опере Ковент-Гардена я вел переговоры еще с одним румыном о постановке «Князя Игоря». Этого выдающегося режиссера звали Андрей Щербан. Он постоянно жил в Бостоне и был соучеником Петрики Ионеско. Встречу эту в британской столице и в одном из лучших театров мира мне организовал директор Королевской оперы Пол Финдли. Он видел мои эскизы и считал меня тогда очень перспективным театральным художником. Андрею Щербану особенно понравились мои эскизы к «Евгению Онегину» Юрия Любимова в Боннской опере. Но совместной работы так и не получилось из-за моей загруженности и бесконечных перелетов по разным странам и континентам. Костюмы к «Князю Игорю» в Ковент-Гардене сделала в восточном стиле известная британская художница с более известным, чем у меня, именем. Это была княгиня Хлоэ Оболенская.
В Румынии долго жила знаменитая певица Алла Баянова. Она отлично знала румынский язык, пела на нем, записала несколько пластинок в Бухаресте. Много лет спустя, уже в Москве, мне доводилось видеться с Аллой Николаевной и вспоминать о Бухаресте, этом «маленьком Париже».
Общение с румынами научило меня совершенно иначе относиться к другим нациям. У каждой нации свои герои, свои творцы, свои гении, свои иконы стиля, и если мы их не знаем, – это наша проблема. В СССР мы почему-то так не считали. Конечно, мы жили в самой большой стране мира и думали: ну что они там могут в своей Румынии или своей Венгрии… То ли дело великий и могучий Советский Союз! Это абсолютно неверное отношение. Талантливые люди есть везде, и учиться никогда не поздно.
Румыния подарила мне многое. Во-первых, я стал понимать румынский язык, который оказался довольно близок к французскому. Говорить, конечно, не могу, но все понимаю. Во-вторых, я узнал темперамент румын и с большим уважением стал относиться к их творчеству. Если мне когда-нибудь предложат посмотреть работы какого-нибудь румынского дизайнера или художника, я непременно пойду. У них действительно кипящая фантазия.
«Эсмод»
Наш брак с Анной продлился пять лет, хотя разъехались мы гораздо раньше.
Как я уже рассказывал, я перебрался жить в бывшую квартиру моей приятельницы-москвички Кати Перцовой на Рю Жан-Пьер-Тамбо, 70 в 11-й квартал Парижа. Забрав свои русские книжки, краски, кисточки, скромный гардероб и икону, я поселился в двух мансардных комнатах с кухней и ванной. Вот тут моя жена Анна совершила благороднейший поступок. Во-первых, подарила мне тарелку, вилку, ложку, нож и чашку со словами: «Для начала этого хватит». А во-вторых, сказала: «Отдаю тебе кровать, надо же спать на чем-то». Я принял с благодарностью. Кто только потом не ночевал на этой односпальной кровати с металлической сеткой – и папа мой, и мама, и звезды балета, и все мои друзья поочередно. До сих пор храню это историческое ложе в своем загородном доме в Оверни. Еще в квартире была двуспальная кровать Кати Перцовой да встроенные книжный и платяной шкаф – вот и вся обстановка. У меня не было даже стула. Поэтому когда я отыскал на помойке рядом с домом засиженную тараканами табуретку розового цвета, счастью моему не было предела. Я поставил ее под горячий душ, хорошенько отмыл, почистил жесткой щеткой и выкрасил черной краской с белыми разводами, как было модно в восьмидесятые.
От душевной депрессии, связанной с расставанием с Анной, освободился довольно быстро и очень скоро почувствовал себя абсолютно счастливым. Один в своей квартире, в настоящей парижской мансарде! Могу делать в ней все что хочу. Первым делом покрасил стены в белый цвет и купил мебель в английском магазине
Владельца моей квартиры звали Марк Бельбеок, он был танцовщиком, жил и работал в Германии. Для заключения договора аренды Марк специально приехал в Париж.
– Чтобы быть уверенным в том, что я сдал жилье приличному квартиранту, мне необходимо знать вашу профессию. Кто вы? – это было первое, о чем спросил меня Марк.
– Я – историк моды.
– Невероятно! – воскликнул арендодатель. – А вы не шутите?! Знаете ли вы, что моя тетка, Аннет Гольдштейн, – владелица самой крупной во Франции школы моды «Эсмод»? Она уже два года ищет преподавателя по истории моды, но их нет. Позвоните по этому телефону и скажите, что вы от ее племянника, Марка Бальбеока.
Я, конечно же, позвонил и отрекомендовался именно так, как велел Марк. Аннет Гольдштейн, польская еврейка, сразу назначила мне встречу и дала адрес: бульвар Монмартр.
Меня встретила энергичная, улыбчивая женщина в больших очках, с укладкой крупными локонами, модно одетая, очень директивно прямолинейная. Ее кабинет украшали фотографии с показов, кипы модных журналов.
– Вы знаете, что «Эсмод» – старейшая во Франции школа моды? – строго спросила она. – Ее основал сам Алексис Лавинь.
Алексис Лавинь был знаменитым модельером-новатором, именно он в XIX веке изобрел сантиметровую ленту. До этого талию измеряли веревочкой, которую затем прикладывали к деревянной линейке, – и так получали размер. Также именно Лавиню принадлежит идея создания мягкого портновского манекена в форме бюста, куда можно было вкалывать иголки. Это нововведение очень облегчило жизнь портным. Лавинь, запатентовавший свои изобретения, стал миллионером и в 1841 году основал Высшую школу искусства и техники моды – «Герр-Лавинь».
Школа «Герр-Лавинь» была очень знаменита, но к 1970-м годам ее слава стала сходить на нет. Средний возраст преподавателей переваливал далеко за семьдесят, старушки – божьи одуванчики современных тенденций не знали и учили студентов только старым фасонам. Впереди маячило банкротство. Школу решили выставить на торги. Тогда Аннет Гольдштейн, самый молодой педагог в «Герр-Лавинь», вместе с секретарем дирекции Поль Дуарину вскладчину выкупили ее. Благодаря их энтузиазму и энергии, школу переименовали в «Эсмод», она получила вторую жизнь, стала международной – ее представительства открывались в Токио и Осаке, Риме и Осло, Бангкоке и Сеуле, в Москве и Касабланке…
– Расскажите о себе, – попросила Аннет Гольдштейн.
Я рассказал, что я историк моды родом из России, только что переехал в квартиру ее племянника и он дал мне ее номер.
– У меня с собой лекции и диапозитивы, по которым я буду преподавать. Я читал лекции по истории костюма в школе «Арбат».
– Этого знаменитого киноактера, чьи портреты висят у нас везде в метро? А они вам могут написать письмо, что вы там преподаете?