Александр В. Великанов – Вера, воля и земля (страница 6)
Это было самое удивительное и горькое – смердяковские предрассудки, привычка говорить презрительно обо всем русском, до какой-то степени проникла даже в самых достойных людей.
Я не зря начал тут с вывесок. Ведь язык и тексты – основной инструмент мышления. То, как мы думаем, прежде всего отражается в нашем языке. А современный разговорный русский тяжело болен излишним обилием англицизмов.
Писатель Евгений Водолазкин прекрасно сказал на эту тему: «Добро бы заимствовались те слова, для которых нет русского соответствия, но часто ситуация иная. Например, есть слово “обзор”, на место которого приходит “дайджест”. Почему – дайджест? Потому что круто, и мы – как взрослые. На самом же деле, чрезмерное употребление иностранных слов – следствие комплекса неполноценности, который мы, к сожалению, до сих пор испытываем».
Я бы добавил, что не только «до сих пор испытываем» – последние пару десятилетий этот комплекс у нас страшно обострился.
Почему вывески пишут по-иностранному? Видимо, подсознательно людям кажется, что это почему-то лучше, чем по-русски. Люди не только по умолчанию предпочитают все иностранное, они воспитывают в этом своих детей.
В первые дни после начала СВО, когда все были в шоке от лавины западных санкций, я стал свидетелем забавного диалога между мамой и сыном семи лет от роду.
– Как это теперь не будет «Нетфликс»? – поражался малыш. – Где же я буду смотреть мультики? Как не будет найков, что же я буду носить? Неужели и кока-колы тоже не будет?..
Мама искренне старалась успокоить отпрыска. И, похоже, ни на секунду не задумалась: нормально ли воспитывать ребенка на всем иностранном? как будет он относиться к стране и самому себе, если с самых ранних лет жил одной ногой в чужой реальности?
Самое примечательное, что мамаша в свое время работала во властных органах РФ не на последней должности, пару раз лично виделась с Путиным.
В тот вечер, когда мы гуляли по Сочи, я обратил внимание еще и на надписи, сделанные баллончиком на стенах. На них были непонятный символ и латинские буквы
Я поискал в интернете, и оказалось, что это означает аж
Разве не смешно, что в России начала 20-х даже ультранационалисты выбрали себе название на иностранном языке?..
У нас даже нацисты теперь – смердяковы.
Не это ли объясняет смердяковское беснование после начала СВО? Ненависть к самим себе в нас вливали годами, мелкими каплями, но постоянно. К 2022-му нарыв уже давно набух и был готов лопнуть.
Выросло не одно, а сразу несколько поколений, для которых «лучше не видеть ничего русского». Воспитанных среди идеологического вакуума и вражеской пропаганды. Поколений, говорящих не по-русски, а на валюпюке из неправильно произнесенных английских слов. Лишенных веры, лишенных национальных гордости, одержимых карго-культом.
Сердце нашего народа глубоко ранено. Мы все тяжело больны – смердяковщиной, чувством своей неполноценности, преклонением перед заграницей. Наши враги десятилетиями распространяют и усиливают эту болезнь.
Русофобия среди самих русских – наш коллективный грех. Нужно трудиться постоянно, по капле выдавливать из себя Смердякова. Каждый день давить в себе эту гадину.
Есть ли у нас вообще надежда в этой борьбе с разложением? Мощь вражеских медиатехнологий, их громадные бюджеты и глубина наших коллективных травм, на которых играют подонки по обе стороны океана, – все это периодически повергает меня в уныние. Мы, конечно, будем бороться до конца, но каков будет этот конец?..
Все же тут у нас есть мощная надежда. Та же надежда, что всегда поддерживала русского мыслящего человека. Надежда на душу народа.
Смердяковская гниль проникла в так называемые продвинутые, обеспеченные слои общества, прежде всего в богему и ИТ-среду, в жителей Москвы и больших городов. Но чем больше я путешествую по России, тем больше убеждаюсь – в глубинке, среди того самого народа, все по-другому. Очень по-другому.
Несколько лет я прожил в Красной Поляне недалеко от Сочи, где в начале 20-х образовался филиал Москвы посреди Кавказа. Там я балдел от горной природы, там было удобно жить благодаря инфраструктуре, оставшейся после Олимпиады. И там у меня остался очень неприятный осадок от общения с «модной» и «продвинутой» публикой.
Из всех воспоминаний о тамошней социальной среде есть едва ли не единственное приятное. Шли первые дни СВО, я был в шоке, как и все вокруг. Некоторые впадали в панику и предрекали, что Россия перестанет существовать через пару месяцев. Я на время просто отключил все информационные каналы – голова была на грани того, чтобы лопнуть. Тем не менее нужно было продолжать жить – вот и я шел из магазина, тащил домой 4 пятилитровые канистры с водой.
– Ого, сколько ты минералки пьешь! – поразился какой-то мужичок в спецовке, лет за 40, присевший отдохнуть на бордюр. – Набрал бы лучше в роднике.
– В каком роднике? – не понял я. – Где он?
– Ты чё, не местный? – спросил мужик.
– Не, я из Владивостока.
– О! А я из Уссурийска! Может, по сто грамм?
– А есть?
Он достал бутылочку какого-то дешевого псевдоконьяка. В те дни было как раз то, что надо.
Пригубили. Помолчали. Оказалось, мой новый знакомый работает в бригаде асфальтоукладчиков, что как раз чинила дорогу перед магазином. Объявили перекур, вот он и сел расслабиться.
– Чего творится-то… – проговорил мой собеседник.
– Угу, – только и нашелся я, зажмурившись после глотка.
– Страшно? – спросил он.
– Страшновато малость, – признался я. – А главное, непонятно. Но нужно взять себя в руки… Больше даже не знаю, что сказать.
– А и нечего болтать лишнего. Главное – не трусить.
Это были самые разумные и мужественные слова, которые я услышал в те бурные дни.
Больше о тяжелом не говорили, распили двести грамм и распрощались – мне уже звонила жена, не понимая, куда я пропал по пути в магазин за углом.
Ту встречу я счел важным напоминанием. Россия – это не хипстеры из кофеен, не интернет-паникеры, не жирующие московские мажоры, которым стыдно быть русским. Россия – это такие, как мой случайный собутыльник. Миллион человек бросил свою страну, но ведь есть сто с лишним миллионов тех, кто остался. Кто, несмотря на годы сводящей с ума русофобской пропаганды, решил бороться за страну, каждый в меру своих сил. Для кого главное – не трусить.
Героизм наших людей на фронте, людей, которые часто даже среди своих сограждан не находят понимания, а уж за границей покрываются проклятьями и клеветой, – все это для меня – свидетельство того, что яд не проник в сердцевину народа.
Несмотря на десятилетия неоколониального рабства, народ, прошедший через страдания и унижения, через мощный процесс
Вот в это и остается верить.
Укрепленные этой верой, мы можем работать для преодоления смердяковщины в нашем обществе и в самих себе.
Как это сделать? Тут ведь недостаточно повторять мантры о наших великих свершениях в прошлом и настоящем. Мантры в принципе не работают. Нужно вести качественную работу по разрушению исторической клеветы, «черных легенд» о нашей истории, нужно бороться и с информационными и когнитивными атаками.
Но и этого мало. Нужно разобраться в том, что привело к эпидемии национального отречения, моральной гибели сотен тысяч. Нужно обратиться к нашим коллективным травмам и работать с ними.
И решение тут то же, что в случае с травмами в личной психологии, – принять то, что произошло, осмыслить и пережить, чтобы двигаться дальше. Нам предстоит долгий путь исцеления. Как скажет вам любой, кто проходил серьезные курсы лечения, борьба с недугом – это, прежде всего, долгий и тяжелый труд.
Начнем разбирать наше прошлое и настоящее в поисках причин. Чего-чего, а труда наш народ никогда не боялся.
Восставшие из пепла
В 2024 году вышел сериал «Слово пацана. Кровь на асфальте». Это драматичная история молодых людей в условиях повальной криминализации при распаде СССР. О достоинствах и недостатках сериала много спорили, но у немалой части зрителей «Слово» вызвало очень примечательную реакцию. Их отзывы начинались словами вроде: «Не могу смотреть. Не хочу возвращаться
Действительно для многих из нас период во время и сразу после крушения русского социализма – самый тяжелый, болезненный и жуткий этап жизни. В либеральной риторике это время умудрились обозначать как «святое», эпоху долгожданного освобождения от советского ига.
Вот только огромная часть нашего народа не хочет об этом времени даже вспоминать.
Я много лет изучаю историю Китая. В ней есть период, который сами жители Поднебесной называют «100 лет позора». В 1842 году, проиграв в первой Опиумной войне, империя Цин была вынуждена передать Гонконг англичанам, разрешить им беспошлинную торговлю и неограниченный ввоз опиума, обрекший тысячи людей на наркоманию.
На целый век Китай превратился в объект эксплуатации для западных держав. Его не только откровенно ограбили, использовали как источник дешевых ресурсов, рабочей силы и рынок сбыта. В сознание самих китайцев внедряли представления об их неполноценности перед «белыми господами». Жители КНР считают, что столетие унижений закончилось только в 1949 году, с приходом к власти Мао Цзэдуна, когда, наконец, их страна снова стала единой и суверенной.