Александр Усовский – Пункт назначения – Прага (страница 30)
– Так это ж под Ленинградом? – Удивился Чепрага.
– Там тоже.
Колонна, наконец, тронулась, и вскоре «хорьх» разведчиков, вслед за «пивным» автобусом, повернул налево, на грунтовую дорогу, идущую на юг. Вокруг, куда хватало глаз, были немцы, панически бегущие на запад. Автомобильные колонны, группы гужевых повозок, толпы пеших – немецкая армия в полном беспорядке двигалась к американским передовым линиям. Многие солдаты на ходу срывали с себя погоны, все обочины дорог были завалены брошенным оружием и амуницией. В полях сиротливо стояли оставленные экипажами танки и самоходки – судя по всему, у них банально кончилось топливо. Это был тотальный, всеобщий и окончательный крах армии Третьего рейха – и Савушкин наблюдал за гибелью вермахта со спокойным удовлетворением. Они – он и его ребята, Разведупр, вся Красная армия, советский народ – сделали это; все вместе, они заставили немцев бежать, сломя голову, от одной только мысли о идущих где-то там, за горизонтом, наших танках. И это было здорово! Что, интересно, думает сейчас предатель Власов? Когда в новгородской деревне он сдался немцам, и потом, когда предложил им свои услуги предателя – на что он рассчитывал? Что Красная армия будет разбита, Москва падёт, Советский Союз потерпит поражение, и что он, Власов, займёт кабинет в Кремле – как немецкий наместник? Мечтал, что немцы подарят ему власть над куцыми остатками Советской страны – где он будет царствовать, пусть и оглядываясь на своих хозяев? Он предал свой народ, свою страну, свою армию, перешёл на сторону врага, собрал какое-никакое, но войско, из таких же, как он, перебежчиков и предателей – и воевал против своих соплеменников, лил русскую кровь…. И ничем, никакими политическими лозунгами, никакими декларациями, никакими обращениями этого не изменить, не смыть клеймо Иуды…
– Товарищ капитан, что-то мне не нравится, как нас эти немцы смотрят. – Прервал размышления Савушкина Некрасов и осторожно кивнул в сторону идущей по обочине колонны немецкой пехоты. – Може, снимем эти ошейники жандармские?
Савушкин кивнул.
– Да, надо снять. Машина у нас без опознавательных знаков, так что, от греха подальше, снимем горжеты. По-хорошему, надо бы и форму снять, в нашу переодеться, да где ж её возьмешь, в Будапеште осталась….
Сзади неопределённо хмыкнул Костенко.
– Это вы так думаете, товарищ капитан….
Савушкин повернулся к старшине.
– Олег, только не говори, что ты тайком её прихватил!
Костенко пожал плечами.
– А шо тут гутарить, прихватил, а як же ж иначей… Я тому старшине батальона охраны в Гёдёллё пустого портсигара бы не доверив – не то, шо новую форму… Взяв. В синем мешке биля запаски лежит…
– Олег, ты гений! – радостно промолвил Савушкин.
– Та я знаю, а шо толку. Двойной порции горилки мне за то не дают….
– Первая же бутылка коньяка, что найдём – твоя!
– Як той билорус казав, абяцанки – цацанки, а дурню радасць… Быв у нас бочонок сливовицы, дуже гарной, може, и не полный, но литров з пятьдесят там оставалось – так отдали в госпиталь. Зря его наша хозяйка тогда от гестапо сберегла….
– Раненым нужнее.
– Раненым – да, тилько выпили ту сливовицу доктора с того госпиталя… А могли мы!
– Ладно, не журысь. Мы в Чехии, богатой традициями дистилляции.
– Традициями чего?
– Перегона фруктовой браги в крепкие спиртные напитки. – Савушкин. улыбнувшись, добавил: – Утром переоденемся в нашу форму – и вся сливовица, грушовица и прочая палинка Шлиссельбурга и его окрестностей будет у нас в багажнике! Даже просить не придётся, нам её просто так будут дарить….
Но в действительности всё оказалось совсем иначе….
Глава семнадцатая
О том, что иногда спектакль приходиться доигрывать второму составу актёров…
– Товарищ капитан, вот он, замок. Это о нём говорил тот власовец, шо мы в Бржезнице допросили….
Савушкин кивнул.
– Вижу. Но что-то никакого движения… А уже утро, седьмой час…. Ладно, давай назад, к нашим.
Савушкин вместе с Некрасовым осторожно отползли в гущу кустов, окружавших замок, и, осторожно пригнувшись – направились к своему «хорьху», стоящему в проулке.
– Ну что там, товарищ капитан? – спросил Котёночкин.
– А чёрт его знает. Дрыхнут, похоже. Ждут американский конвой, какой им Густав обещал.
– Густав – это барон фон Тильзе? – Уточнил лейтенант.
– Он. Ты ж слышал, как я с ним ночью говорил.
– Не всё, урывками. Мотор гудел…
– Густав пообещал мне задержать здесь Власова до утра десятого мая. Оптимальным для этого было, с точки зрения нашего барона, запугать Власова – он трус, больше всего на свете боится быть выданным нашим, и не доверяет своей охране. Вот Густав и предложил выписать американский конвой из Пльзеня. Чтобы американцы сопроводили всю эту гоп-компанию до Регенсбурга, где барон должен будет пересадить Власова в свою машину и уволочь из-под носа американской военной полиции. Какая обязана, по договору, всех граждан СССР, воевавших против нас с оружием в руках, советской стороне передать.
– И?
– И, как видишь, нет пока конвоя. Так что едем в Непомук, туда, как мы с Кучинским договорились, должен сегодня его батальон выйти и дорогу на Пльзень перекрыть. Побачим, как эти христопродавцы, как их Костенко называет, устроились…А пока переоденемся. Пора Красной армии появится в Южной Чехии…
Через полчаса «хорьх» с группой советских солдат и офицеров пылил по шоссе Блатна-Пльзень – немало изумляя видом своих пассажиров немецких солдат, колонны которых тянулись на запад. То и дело какой-нибудь ретивый обер-лейтенант или гауптман останавливал «хорьх» и просил разрешить продолжить движение – на что Савушкин милостиво соглашался. В конце концов, не впятером же им брать в плен тысячные толпы, не по Сеньке шапка…
– Товарищ капитан, а мы не поспешили с переодеванием? Вон как тот фельдфебель со шрамом на всю щёку на нас только что зыркнул… – Котёночкин на всякий случай расстегнул кобуру с «вальтером».
Савушкин улыбнулся.
– Они к американцам в плен мечтают попасть, им сейчас любая стрельба – нож острый, да и патрули американские нет-нет, да и появляются, сам час назад видел….
Котёночкин улыбнулся.
– Еле звёздочку с фуражки сберег….
– Ну вот. Капитуляция уже и с нами подписана, а немцы – народ законопослушный. Велено идти в плен – идут, да им и деваться, собственно, некуда… Так, Витя, погоди-ка… Сбавь скорость!
Некрасов незамедлительно нажал на тормоз – и вовремя: наперерез «хорьху» бросился какой-то мальчишка во власовской форме, на вид – ото силы лет пятнадцати от роду. Навалившись грудью на водительскую дверь, он прохрипел: «Ребята, помогите!» – и рухнул без сил.
Разведчики выскочили из машины, Савушкин бросился к парню – спина которого представляла собой ужасное зрелище: китель был исполосован в клочья, длинные рваные раны сочились кровью.
– Олег, бинты, йод, перекись! – скомандовал Савушкин, вместе с подскочившим лейтенантом уложив мальца на подножку «хорьха» животом вниз. Старшина приволок перевязочные материалы, решительно, не взирая на истошный крик раненого, содрал кровавое рванье с его спины и щедро, прямо из флакона, полил на раны перекись водорода.
– Некрасов, помогай! – Снайпер тут же схватил пакет с ватой, разодрал его, разделил плотный ватный свёрток на несколько тампонов и принялся обрабатывать раны – впрочем, через минуту ему пришлось вскрывать второй пакет, а затем и третий. Наконец, с большего убрав сгустки крови с ран и протерев их от шипящей перекиси – он бросил капитану: «Готово!» Вдвоём они быстро, но аккуратно перевязали мальчишку – впавшего в забытье.
– Нашатырь есть? – спросил Савушкин.
– Е. Щас! – И старшина достал из своих запасов маленький флакон.
Малец, нюхнув нашатыря, вздрогнул и открыл глаза.
– Ты откуда, пацан? – Спросил Котёночкин.
– Из Милеча… тут, рядом. Деревня.
– А сам-то кто?
– Курсант Румас… Василий…
– Курсант? – Удивился Котёночкин, и, обращаясь к Савушкину: – Товарищ капитан, курсант!
– Вижу. – Буркнул Савушкин. И спросил: – А чего именно курсант, хлопец?
– Дабендорфской школы…. Десять дней назад нас эвакуировали под Карлсбад… Нашу роту отправили в Милеч… А тут…. – И курсант всхлипнув, замолчал.
– Что? Что тут? Не хнычь, когда с тобой капитан РККА разговаривает! – Савушкин намеренно ужесточил свою речь, он не любил, когда мужчины хлюпают носом, как барышни.
– Чехи… Местные, партизаны… Нас утром разоружили… И сказали, что расстреляют… Закрыли в школе… Я вылез через… через чердак. Меня поймали… И шомполами всю спину… И бросили в овраг… думали, сдох…
– Понятно. А ты удрал. – подумав несколько минут, Савушкин промолвил: – Далеко этот Милеч?
– Пару… пару километров…
– Да как ты-то дошёл? У тебя на спине живого места нет!
– Дошёл… Сказать… Чтобы ребят… спасли… Расстреляют их чехи….
Савушкин скрипнул зубами.
– Партизаны хреновы! Шесть лет немцам жопу лизали, «чего изволите?» на каждый их чих лепетали – а как только миновала опасность, так сразу партизанами себя объявили… Поехали, хлопцы!
– Куда? – индифферентно спросил Некрасов.