Александр Угольков – В рамках недозволенного (страница 5)

Да уж. Вляпался. Доигрался. Что дальше? Полиция? Тюрьма? Срок за изнасилование? Великолепное завершение карьеры главного редактора.

Надо попытаться хоть какое-то время об этом не думать. Может, все и обойдется. Я оптимист, хоть и сволочь.

На улице –43 градуса по Цельсию. Идет снег. О небывалом холоде в приморском городе Краснозаринске сообщают по федеральным каналам. Ведущему новостей явно на это плевать, впрочем, как и всему остальному миру.

В полдень привозят тираж. Я помогаю Мише переложить пачки из автомобиля типографии в нашу машину. Он отвечает за распространение газеты. Беру у водителя накладную и прощаюсь.

Мы возвращаемся в город. На дороге пробки. Я не удивлен. Второй день идет снег, а аномальный холод лишь усугубляет положение. Снегоуборочная техника работает на солярке, которая не отличается высоким качеством, поэтому дороги чистят спустя рукава. Черт, куда катится этот мир?

Через пару часов мы приезжаем в город. Я выхожу в центре, оставляя деньги для курьеров Мише. Он человек надежный, проверенный. Четыре пачки забираю с собой. Их нужно разложить по газетным стойкам в крупных магазинах.

Боже, как хочется выпить! Один глоток коньяка мог бы спасти краснозаринского отца демократии и личность, приближенную к главе города. Я достаю из внутреннего кармана фляжку, заботливо наполненную утром коньяком, и рассматриваю ее. Откручиваю крышку. Нюхаю. Волна тошноты комом застревает в горле. Нет. Не сейчас. Я еще не готов.

Газеты разнесены по магазинам. Все хорошо. Я иду в банк, чтобы оплатить тираж. В кармане деньги, печать и фляжка с коньяком. Пить не собираюсь. Во всяком случае, не сейчас. Через сорок минут я встречаюсь с Катей. Надо быть трезвым, а потом… хотя глоток коньяка еще никому не вредил.

В банке очередь. Передо мной два человека: молокосос с бородкой хипстера и тучная дама. Молокосос снимает деньги, дама сидит и обмахивается веером.

От нее несет ужасной смесью запахов – дешевых духов и пота. Чувствую, что скоро задохнусь. «Как в такой холод можно потеть?» – спрашиваю я себя, но ответа не нахожу. «Это все обмен веществ», – подсказывает внутренний голос, но я советую ему заткнуться.

Наконец наступает моя очередь. Меня обслуживают слишком быстро. Я протягиваю платежку, девушка минуты две копается в компьютере – и все. Печать, подпись, свободен. Закон Мерфи гласит: «В очереди всех, кроме тебя, обслуживают чрезвычайно долго. Смирись…»

На улицу выходить не хочется. Ветер и холод требуют, чтобы я остался в уютном здании банка. Но надо идти. Обматываю лицо шарфом, покидаю цитадель ростовщичества и моментально замерзаю. Черт бы побрал эти температурные аномалии.

Иду в кафе «Волна». Скоро придет Катя. Испытываю ли я к ней чувства? После смерти жены я долго думал, что никогда и никого не полюблю. Черт, до той аварии я каждое воскресенье посещал церковь. Когда после похорон Светы отец Варфоломей сказал, что пути Господни неисповедимы, я чуть не разбил ему физиономию. С тех пор я потерял веру и стал циником.

Если время не лечит, то, во всяком случае, это хороший анальгетик. Прошло пять лет, и я стал почти нормальным человеком. Разве это не достижение?

К моему рекламному менеджеру я испытываю влечение. В Кате есть те качества, которые должны быть в настоящей женщине. Она умна, расточительна, немного меркантильна и успела повидать жизнь, чтобы не хватать звезд с неба. В ней есть что-то цепляющее, нечто, заставляющее бросать на нее вожделенные взгляды. Она умеет себя подать.

Хотел бы я жениться на Кате? Да. Есть ли у нас будущее? Не знаю. В преферанс мне везло и с худшим раскладом.

В «Волне» я заказываю выпечку, чай и сырники. У них особенно хороши сырники.

Жду Катю. Она приходит через сорок минут. Мы пьем чай. Катя рассказывает об объеме рекламы в последнем номере года. Я киваю, будто мне действительно интересно, то и дело задерживая взгляд на ее декольте.

Она умница и дело свое знает. Ее зарплата зависит от количества рекламы, так что я не волнуюсь за результат работы.

Мы мило беседуем. Она рассказывает о дочке Ире, о том, как малышка долго не могла заснуть. Я рассказываю, как напился вчера и пытался найти приключения в виде гопников. О сексе со Снегурочкой я, конечно, умалчиваю. Девушке, которую хочешь затащить в кровать, лучше не рассказывать о женщинах, с которыми спишь.

Мы смеемся. Я кладу ладонь на ее руку. Наши взгляды встречаются. Секунда. Она отдергивает руку.

– Глеб Александрович, давайте сохраним рабочие отношения, – говорит Катя, и в ее глазах я вижу отношение ко мне. Работа – и все. Впрочем, на какое еще отношение к себе можно рассчитывать от женщины, которая видит весь твой цинизм и лицемерие воочию? Сволочь я.

– Да не думайте вы ни о чем! Просто дружеский жест, – неумело пытаюсь я сгладить неловкость.

Она улыбается, притворяясь, что ничего не было. Мы нужны друг другу.

Теперь я знаю, что сегодня напьюсь. Отвергнутому мужчине обязательно нужно напиться, иначе он наделает глупостей. Я вспоминаю Снегурочку и понимаю, что хотел бы еще раз переспать с ней. Какие у нее синие глаза!

Мы продолжаем разговор, притворяясь, будто ничего не произошло. Катя рассказывает о новых рекламодателях, которых удалось привести в газету. Очень неплохо. Многие хотят дать рекламу во время новогодних праздников. Отлично.

Через час я встречаюсь с метеорологом Андреем Князевым. Мы сидим в тесном кабинете, в котором преобладают коричневые тона. Пахнет дешевыми сигаретами и плохим кофе. Он греет чайник, но я отказываюсь. Если бы я захотел выпить помои, то отправился бы прямиком в свинарник. Хотя здесь не лучше.

На пыльном столе неровными стопками лежат документы. Рядом с ними гудит старенький компьютер. У меня возникает ощущение, что последний раз его чистили еще до восстания Спартака. За спиной у Князева висят остановившиеся часы, вынужденные вечно показывать без двадцати пяти семь, и покосившийся портрет президента. Окна зашторены. В кабинете темно. Плотные шторы не пускают солнечный свет. Положение не спасает и тусклая лампа, одиноко торчащая из люстры, с которой свисает пылевая гирлянда.

От Князева исходит резкий запах прокисшего молока. Он бьет в нос, и я стараюсь дышать ртом.

– Хрен его знает, – отвечает он на мой вопрос о причинах аномального похолодания, почесывая щетинистый подбородок. – Мы в циклоне находимся сейчас. Он и не пускает холодный воздух с севера.

– Не пускал, – уточняю я.

– Не пускает. В том-то и соль. Вокруг нас по-прежнему циклон и тепло. А в городе – ниже сорока. Аномалия какая-то.

– И чем она вызвана?

– Не знаю.

– Вы очень помогли, – язвительно говорю я. – А это может быть последствием климатического оружия?

– А разве такое существует? – улыбаясь, спрашивает он.

– Чего только нет на белом свете. Я слышал, что по другую сторону океана, среди нетронутой природы Аляски, стоит система HAARP.

– Чушь! – самодовольно смеется Князев. – Этот проект исследует ионосферу и никаким климатическим оружием никогда не был.

На мгновение у меня появляется острое, почти непреодолимое желание задушить собеседника, лишь бы не видеть эту самодовольную улыбающуюся физиономию. Но я сдерживаюсь. Вот это самообладание.

Я выхожу на свежий воздух. Впервые рад холоду. Иду в редакцию. Прохожу мимо большого снеговика – классического, с ведром на голове, руками-ветками, глазами-угольками и, конечно, морковью вместо носа. «Уж не про него ли говорила Снегурочка?» – думаю я и невесело смеюсь. Надо сходить к венерологу.

Редакция. Я пью нормальный кофе, а не ту гадость, которой меня пытался угостить негодяй Князев. Сижу, закинув ноги на стол. Рядом – бутылка коньяка и тарелка с сыром и колбасой. Работаю над статьей об аномальном холоде.

Итак, что мы имеем? Аномальный холод – это раз. Циклон, который не пускает северный воздух, – это два. Грязного борова-метеоролога – это три. Пропавший ребенок – это четыре. Пропавший Дед Мороз – это пять.

Мне кажется, что я попал в один из выпусков «Сумеречной зоны». Пропавший Дед Мороз многое бы объяснил. Я представил заголовок в газете: «Дед Мороз – источник всех бед». Неплохо.

Не пишется. Надо выпить. Три рюмки коньяка приводят мысли в порядок.

С горем пополам заканчиваю статью. Перечитываю вслух. Ахинея. Ставлю резолюцию: «Принять за основу». Завтра займусь правкой текста.

Раздается стук. В редакцию заходит молодая женщина в норковой шубе. В руках она держит платок, которым утирает слезы. Я немного пьян, но соседку узнаю. Это Анастасия Чижова.

– Глеб Александрович, я хочу дать объявление, – говорит она дрожащим голосом и протягивает сложенный вчетверо тетрадный лист.

– Конечно, – отвечаю я и беру лист в руки. Разворачиваю. Читаю.

«16 декабря пропал мальчик Миша Чижов 7 лет. Был одет в черный пуховик с красным верхом. На левой щеке родинка формой рисового зернышка. Всех, кто может дать хоть какую-нибудь информацию, большая просьба позвонить…».

Простые слова. Ничего вычурного, но сколько в них скрыто боли. Эти строки не вызывают у меня острых эмоций, но где-то в глубине души я что-то чувствую. Может, это моя душа пытается очнуться от долгого сна? Может, она еще жива?

– Сколько я вам должна? – спрашивает Чижова и начинает копаться в сумочке, пытаясь отыскать кошелек.

– Ничего, – говорю я, но она не слушает и продолжает поиски.