Александр Угольков – В рамках недозволенного (страница 3)

– Зачем тебе секретарша? – возвращаюсь к теме разговора, наливая в кофе коньяк. – Вот у меня секретарши нет, а газета выходит. И водителя нет, и наборщика текста нет. А всё работает.

– Издеваешься?

– Да, – отвечаю я, невинно улыбаясь. – Говорил же год назад, когда меня выгоняли, что похороню «Зарю». Слово надо держать.

– Чёрт с тобой! Тебе с твоей совестью жить, не мне. Слышал про Чижова?

– Да, – говорю я, думая, что добавил в кофе слишком много коньяка. – Беда.

– Как думаешь, найдут?

– Если говорить честно, то шансов мало.

– Вот и я о том. Взять бы интервью у родителей.

– Знаешь, могу помочь в этом. У меня знакомый – бывший одноклассник отца, – бросаю я как бы между прочим.

– И зачем тебе помогать мне? – спрашивает Коровин. В его глазах читается недоверие.

– А при чём здесь ты? Если бы ты лежал, привязанный к рельсам, я и пальцем не пошевелил бы, но речь о ребёнке. Если есть хоть малейший шанс помочь, мы должны им воспользоваться.

Я вру. Конечно, мне жаль пропавшего ребёнка и родителей, но очень отстранённо. Люди гибнут каждый божий день. В странах третьего мира дети умирают от голода тысячами, и никого это особо не волнует. Я давно научился пропускать всё это мимо себя. Но вот избитый отцом пропавшего ребёнка Коровин – это действительно интересно. Уверен, что во время интервью Ивана обязательно побьют.

– Было бы неплохо, – задумчиво говорит он.

Допиваю кофе, иду расплачиваться. Оставляю на чай полтинник и выхожу на улицу.

Ветер. Холод. Днём кажется, что ещё холоднее, чем утром. Разве так бывает?

Рядом с работой мини-маркет. Захожу внутрь и двигаюсь мимо рядов с продуктами и суетящихся людей к колбасному отделу. Купив килограмм краковской, ищу сыры. Беру маасдам. Теперь мой пункт назначения – хлебный отдел. По пути меня толкает какая-то полоумная старуха, прижимая банку горошка к обвисшей груди. К чёрту её! Беру батон горчичного хлеба, заботливо нарезанный на ломтики машиной, и иду на кассу. Очередь. Всегда очередь. Жду. Десять минут нытья и разговоров – и я наконец встречаюсь с продавцом. Пакет нужен. Картой.

Я на воле. Пора на работу.

Иду на работу. Холодно. Надо поскорее добраться до редакции, пока не околел. Хорошо, что не забыл перчатки. Но даже в них из-за ветра кисти рук коченеют.

Возле редакции в мусорном баке роется бездомный. Грязное, небритое отражение бессмысленного существования. Без таких, как он, мир, может, и не стал бы лучше, но точно был бы чище.

Когда я прохожу мимо, он отрывается от поисков еды и, провожая меня взглядом, просит мелочь.

– Дружище, ты лучше поторопись, а то обед остынет, – усмехаюсь я, указывая на мусорный контейнер, и скрываюсь в темноте подъезда.

Илья верстает тексты. Он бесконечно балагурит, сыплет каламбурами и отпускает пошлые шуточки, чем доводит Катю до белого каления. Иногда я вмешиваюсь, чтобы сбить накал.

Вторая полоса готова. Четвёртая готова. Шестая и седьмая с телепрограммой готовы. Двенадцатая готова. На третьей полосе осталось свободное место.

– Увеличивай фото, – приказным тоном говорю я.

– Будет исполнено, генерал! – отдаёт честь Илья и выполняет приказ.

Перерыв на чай. Едим бутерброды с вкусной колбасой и вкусным сыром. Все довольны, как питоны, проглотившие по паре жирных кроликов. Болтаем о всякой ерунде. О работе – ни слова. Dura lex, sed lex .

Перерыв окончен, и снова за работу. Илья верстает, а мы с Катей вносим правки в готовые полосы. Работа кипит. С каждой минутой приближаемся к цели. В начале шестого всё готово. Газета отправлена в типографию, мы сидим на кухне и пьём чай, последний раз за сегодня.

– Чем занимаетесь вечером? – как бы невзначай спрашиваю я.

– Ой, мне бы поспать, – говорит Катя.

Илья качает головой. У него на вечер запланировано «зачатие». Меня всегда удивляла его излишняя откровенность. Что ж, напьюсь в одиночестве. Не первый раз.

– Итак, в этом году нам остался последний номер, – говорю я и устало улыбаюсь. – Давайте постараемся. И да, в следующий четверг устраиваем попойку, хотите вы того или нет. Зарплата тоже в четверг.

Я в баре. Он недалеко от дома, так что не боюсь заблудиться и замёрзнуть. В баре царит полумрак. Играет музыка, но не настолько громко, чтобы раздражать. За спиной мерцает светомузыка, и кто-то вроде даже танцует.

Несколько человек сидят за стойкой рядом со мной, несколько столиков занято, но в целом народу немного. Слишком холодно. Вечером температура опустилась до минус тридцати восьми.

Я оптимист. Передо мной стоит наполовину полная бутылка водки, нарезанный ломтиками лимон и солёные крендельки. Роль подноса исполняет старая виниловая пластинка. Пью не спеша, до закрытия бара ещё далеко. Перекидываюсь с барменом едкими шутками. Ничего пошлого или оскорбительного. Немного шуток о женщинах, политике, религии. Всё в рамках дозволенного.

Бутылка наполовину опустела, и лёгкое опьянение туманит разум. Но на самом деле я почти трезв, во всяком случае, мне так кажется. Съедаю очередной кренделёк.

– За маму я уже пил, за папу тоже. Пришло время выпить за сороку-белобоку, – говорю я и опрокидываю рюмку. Морщусь, закусываю лимоном и улыбаюсь. Бармен одобрительно кивает.

Рядом сидит хмурый мужчина. Что-то с ним не так. Он пьёт горькую без закуски и запивки, а самое грустное – без веселья. Мужик залпом выпивает рюмку водки. Я одобрительно киваю и говорю о том, как хорошо, что в этом баре есть и другие люди, понимающие толк в выпивке. Это наш человек, по-настоящему пропащий. Он делает вид, что не замечает меня. Ну и чёрт с ним! Сегодня я веселюсь.

Чувствую потребность отлить. Медленно пошатываясь, иду в туалет и понимаю, что уже изрядно пьян. Возле туалета сталкиваюсь с молодой блондинкой в синей шубке. Неловко извиняюсь и проскальзываю в кабинку. Пускаю струю в до отвратительного белый писсуар. Как хорошо!

«Интересно, сколько ей лет? – думаю я, дёргая ручку смыва. – Прямо Снегурочка. Снегурочка, Снегурочка, сколько за отсос?»

Возвращаюсь к стойке. Надо допить водку и идти домой. Оценивающе смотрю на бутылку и понимаю, что в ней ещё рюмок шесть. Понеслось!

Я не алкоголик, я – пьяница. Некоторые думают, что разница невелика, но это не так. Любой пьющий скажет, что алкоголизм – это болезнь, а пьянство – состояние души. Алкоголик не может остановиться, а я просто не хочу. В конце концов, если бы Бог не хотел, чтобы люди пили, зачем он создал виноград? Впрочем, у меня с Ним личные счёты.

На улице холодно, но теперь во мне пол-литра огня, так что никакому морозу меня не взять. Настроение такое, что хочется неприятностей. Достаю фляжку и делаю глоток коньяка.

Надо вызвать такси, но настроение требует идти. Настроение требует искать неприятностей, гопников. Если не встретятся, то чёрт с ними! В ином случае в кармане – последний аргумент в споре с хулиганами: выкидной нож.

Иду нарочито медленно, но вскоре холод заставляет отказаться от излишнего героизма. Даже пьяным я понимаю, что гопникам сейчас не до мобилок. Им бы сейчас в тёплый подъезд да пивка попить.

Достаю фляжку и допиваю коньяк. Дома ещё бутылка «Арарата» и бутылка водки.

У моего подъезда стоит девушка. Подойдя ближе, вижу, что это та самая девица из бара, с которой я столкнулся возле туалета. Вот это совпадение!

– Вы должны помочь, – говорит она.

Тупо смотрю на неё. Я пьян и слишком замёрз, чтобы соображать.

– Вам нужно пойти со мной. Я всё объясню.

– И куда? В Тили-мили-трямдию? – заплетающимся языком спрашиваю я. – Ты чувствуешь, какой холод? Надо поговорить? Пойдём ко мне.

– Вы не понимаете. Это крайне важно.

– Это ты не понимаешь. Я замёрз и хочу выпить. Надо поговорить – пошли, если нет, то до свиданья.

Открываю подъезд и впускаю её первой. Затем захожу сам, проследив, чтобы никто не проник следом. Не хватало ещё драки с её сообщником.

Моя квартира на втором этаже. Впускаю её, потом захожу сам. Включаю свет и осматриваю гостью. Снегурочка Снегурочкой. Белые волосы, бледная кожа, синяя шубка, синие, сверкающие, как два аквамарина, глаза.

– Чего как неродная? Раздевайся, – снимая пальто, говорю я.

Она сбрасывает шубку, и под ней оказывается голубой сарафан.

– Иди в гостиную, там диван. А я чего-нибудь приготовлю, тогда и поговорим.

Иду на кухню. Итак, что у меня есть? Пара яблок, банан, кусок сервелата, баночка корнишонов, оливье недельной давности, двухлитровый пакет апельсинового сока. Однако недурно. Быстро достаю огурчики на тарелку, мою яблоки и режу каждое на восемь долек, банан нарезаю слайсами, тонко строгаю сервелат. Оливье – в мусорку. Выливаю из пакета полтора стакана сока и заменяю содержимое водкой. Теперь всё хорошо. Несу снедь на подносе в зал.

Она сидит, нервно поправляя сарафан, стараясь прикрыть голые колени. Ставлю поднос на журнальный столик.

– Теперь говори.

Пока она собирается с мыслями, достаю два стакана и наполняю их «отвёрткой». Один из стаканов протягиваю ей.

– Выпей.

Она делает глоток и ставит на столик.

– Не нравится? Это «отвёртка».

– Я просто не привыкла к фруктам, – говорит она.