Александр Тюрин – Волшебная лампа генсека. Фюрер нижнего мира (страница 32)

— Внимание, товарищи офицеры, товарищ прапорщик, немедленно оглашаю свой следующий приказ. И чтоб никто не говорил, что не слышал. Начиная с сегодняшней ночи будет установлен пост наружнего наблюдения, а также график дежурств. Это означает, что мы станем по очереди дежурить на этом посту. Товарищи, враг не дремлет. Если он подорвал дамбу, то может наброситься и непосредственно на нас. На ночь люк будем задраивать.

— Разрешите обратиться. А как проветриваться? — решил уточнить я.

— Маков будет нас всех проветривать, особенно как зеленого горошка накушается, — ответил вместо подполковника старлей.

— Правильно, — одобрил Остапенко. — Это мы возложим на Николая… Итак, сообщаю график дежурств: сегодня ночью — старший лейтенант Колесников, завтра — прапорщик Маков, послезавтра, если понадобится — я. Потом все по новой. Вопросы есть?

— Есть. Как, товарищ подполковник, нам дежурить, не имея возможности применить оружие по противнику? — обратился старший лейтенант Колесников.

— Вопрос ясен. Заступающий на дежурство возможность такую заимеет, поскольку получит пистолет из этого вот ящика.

— У меня тоже сверхразумный вопрос, — возник я, — почему меня исключили из графика дежурств?

— Радоваться надо, Глеб, выспишься ночью ведь, — с заботой сказал подполковник, и его ласковый тон был почти естественным. — Ты ведь у нас вместе с Александром Гордеевичем в научной группе. Тебе думать надо, а не стоять на стреме.

Мне этот приказ совсем не понравился, он как будто меня выставлял из рядов советского офицерства.

Оружия у меня нет и не предвидится. Кроме того, кто-то всю ночь проторчит на посту — однако, не я и не Хасан. На кого вся эта бдительность рассчитана, на внешнего или внутреннего противника? Конечно, может статься, Хася вышел из доверия у Остапенки, и мою персону просто подключили к процессу разоружения иракского коллеги. Причем в известность не поставили, потому что не было возможности со мной перешепнуться… Или эти козлы в чем-то меня заподозрили? Решили, чего доброго, что я небрежно, с преступной халатностью истолковывал выходящие сведения Бореевской аппаратуры и заманил группу к заминированной дамбе. Но я же, наоборот, предостерегал. Тогда в чем дело?

Когда настала ночь, я долго не мог заснуть, слушая, как Серегины башмаки стучат по обшивке. Не элеутероккок мне требовался, а что-то другое. Например, снотворное. Я в принципе предвидел у себя бессоницу, она и раньше случалась в неприятных ситуациях. Но офицер ГБ, маящийся от бессоницы, подозрителен — а вдруг ему остался один шаг до маниакально-депрессивного психоза.

Дома меня хорошо спасал от этого недуга Ленин. Вернее, один из томов полного собрания сочинений. Но такого лекарства в командировке я был лишен, поэтому перед отъездом одну их упаковок аспирина аккуратно расклеил и зарядил люминалом, то есть фенобарбиталом. А затем положил в нашу аптечку, слегка надорвав кончик, — для опознания.

Остапенко еще не дрых, поэтому мне пришлось бормотнуть что-то про озноб, затем уж достать «колесо». А дальше дрыхлось на пять баллов, как будто никаких неприятностей. Даже снилось, что я конь, который всех лягает.

А наутро стало известно, что островок прочно припопился к одному месту, и течение нас больше никуда не тащит. Выглянув из люка, легко было заметить, что хотя воды вокруг еще предостаточно, но можно двигаться в любую сторону. Похоже, даже без надувной лодки. Правда, не бегом, а аккуратным пешим ходом. Баранка сделал промер собственным телом — воды оказалось по ордена. Однако подполковник и в этот раз посчитал любые движения лишними. Будем ждать вертолет — и точка. Уперся Петрович, выражая какую-то одномерную мысль — проклятый циклоид.

Я когда ботинки стал натягивать, — все-таки несолидно в носках при начальстве, — вдруг почувствовал, что-то мешает левому мизинцу правой ноги. Я скинул обувку, хорошенько потряс, из нее вылетело несколько щепочек и обрывок бумажки. Первые несколько секунд я не обращал на него никакого пристального внимания. Потом, когда в кабину залез Колесников с котелком, где плескался чай, — вскипяченный снаружи, на примусе, — в голове сработал переключатель. Интерес пробудился, и тогда я спешно прикрыл таинственную бумажонку подошвой другого ботинка.

— Комары здесь зело вредные, за ночь умучили, как фашисты, — сказал Серега, позевывая, — может, Кольке они по вкусу придутся. Он у нас все-таки фрукт земли сибирской и к разному гнусу более привычный.

— Враги-то не шуршали по кустам, не шлепали ластами аквалангисты из американского спецподразделения «тюлени», не полз ли сквозь грязь китайский спецназ с гордым именем «красные черви»? — лениво полюбопытствовал я, как будто со скуки.

Улыбка старлея спряталась в рот.

— Больно вы скептические стали, Глеб Анатольевич, сразу видно что в ученые подались… Ладно, пойду-ка рожу сполосну.

— Если хорошо помыть и потереть, Сережа, то даже рожа приобретет интеллигентное выражение лица.

Старший лейтенант, казалось, с трудом смирил свои голосовые связки, собравшиеся произвести какие-то нехорошие слова, и громко полез наружу.

Я оглянулся. В кабине из наших остались только Дробилин, что мучительно спал после очередной порции анальгина с реланиумом, и Маков — тот через раскуроченное днище пытался добраться до коленчатого вала. А еще присутствовал Хасан, который, прикрыв глаза, напевал что-то свое, родное и заунывное.

Я аккуратно отлепил бумажку от подметки и зажал между пальцев руки — так, чтобы сбоку ничего не было заметно. На ней нашел чиркнутые по-арабски слова.

«Начальство на родине приговорило тебя. Человек с усами и кепкой получил приказ не упустить тебя и доставить на север для расправы.»

Ногти моментально искрошили бумажку, а мысли вихрем закружились по голове.

Кто сделал писульку? Арабским, кроме меня, владеют тут еще двое. Остапенко и Хасан. Но Илья Петрович, судя по имеющимся у него усам и кепке, и есть тот, кто получил приказ. Значит, Хася тоже вышел на сцену. Ясно, что он не такой уж чайник и внимательно приглядывает за нами. Может, не совсем понимает, как работает наша аппаратура, но зато догадался о том, что мы пытаемся надрать американцам хвост. И еще вот — он мог ненароком услышать то, чему я не был свидетелем. Например, когда вылезал полюбоваться обстановкой, а по возвращении заметил потревоженную коробку для шифрограмм и взъерошенные взгляды Колесникова с Остапенко…

Ага, что-то проклевывется, какая-то шифрограмма могла поступить непосредственно перед аварией на дамбе. Причем из багдадской резидентуры. А Серега потом пустил «дымовую завесу» — дескать, сообщение не пробилось из-за помех.

Что-то случилось в Москве. Наверное… наверное, как-нибудь вскрылось, что я действительно отмазал Лизу Розенштейн от статьи и помог ей оказаться за бугром. И пошла накрутка. Мол, Рейфман с Розенштейн — цэрэушники, а Фролов с ними активно сотрудничал, получая взамен золото в слитках и червонцах, а также драгоценные камушки россыпью. Должно быть, какой-нибудь хреноплет пришпилил мне и организацию Затуллинского перелома шеи. В Комитете, допустим, прознали, что я накануне названивал Киянову. Могли даже поднять Никиту и, выпотрошив его, составить полный протокол моего наезда на Андрея Эдуардовича. А Сайко, наверное, побоялся прикрыть меня, против всех правил Комитета не попрешь. В общем, все единогласно — при одном воздержавшемся — постановили, что я самый виноватый, и мое отсутствие на кворум не повлияло.

Теперь остается представить, что меня ожидает в Москве. Полный букет обвинений: «измена родине», «подлог», «соучастие в убийстве». И родина, сурово глянув в мою сторону трехголовым змеем трибунала, одним дуновением отправит меня в одиночную камеру, где останется лишь ждать пропуска на тот свет. По крайней мере, предложенный ассортимент услуг окажется скудным: расстрел в упор, чтоб другим неповадно было, пожизненный дурдом с опытами на мозге (в частности, с пересадкой лобных долей от свиньи), пятнадцать лет строгого режима на урановых рудниках. И это все — несмотря на мою верную службу, на приверженность большому коммунистическому делу, несмотря на то, что совершил я лишь должностной проступок и мелкую шалость.

Или все-таки некоторые эпизоды моей биографии — нечто большее, чем проступок и шалость? Ведь я немного подзабыл о высоком деле из-за Лизы. Причем та «морковка», что зажата между ног, сыграла свою отрицательную роль — а это всегда являлось грехом. Значит, все-таки изменил я незримому хозяину по имени «коммунизм — наше будущее». Значит, надо прибыть в Москву и с аппетитом съесть свою пулю. А что мне еще остается? Попробовать смыться, как-нибудь улепетнуть к американцам? Даже если пофартит, то чего будут стоить все эти годы, потраченные на «контору», мои майорские лычки? Кроме того, жить под крылышком ЦРУ я смогу лишь в том случае, если буду поштучно сдавать своих. А если интеллигентно откажусь и скажу «фи», то штатники, конечно же, предоставят мне политическое убежище, — демократия будет соблюдена, — но оставят без прикрытия. И за несколько месяцев люди из Управления «С» доберутся до меня и приведут приговор в исполнение, даже если я буду мылить яйца быкам на какой-нибудь аризонской ферме.