Александр Тюрин – Волшебная лампа генсека. Фюрер нижнего мира (страница 34)

Все с удовлетворением расселись хлебать чай, заедая его печеньем и тушенкой из сухих пайков. Только Остапенко несколько раз произнес:

— Ну что за дерьмовая вода, — потом еще уточнил: — Маков, ты ее процеживал внимательным образом?

— Как вы и приказали, товарищ подполковник, через три слоя марли. Ну, какая тут может быть вода, конечно, дерьмовая, с яйцами-глистами. В нее все звери, птицы и люди обкакались со страха, едва рухнула дамба.

— Полезное — всегда невкусно, — справедливо напомнил Серега.

Ничего, соколики все выхлебали до последней сопли, включая мои фенобарбиталы. Коля даже добавки попросил. Только я свой чай, в основном, аккуратно сливал по ноге в ботинок. Было неприятно, но терпимо, немного напоминало тот эпизод, когда я последний раз описался в детском саду на утреннике в честь седьмого ноября.

Остаток в своей кружке я даже не стал сливать, а отставил в сторону, согласившись с мнением подполковника, что вода дерьмовая. Вскоре настал черед Баранке заступать на ночное дежурство. Петрович, зевая, достал из оружейного ящика «ПМ», вставил магазин в рукоятку, лязгнул затвором и протянул оружие Макову.

— Смотри, чтобы никакая гада в машину не залезла… и никто из нее не вылез.

Наверное, уже объяснил подполковник прапорщику, что следует ждать фокусов именно от майора Фролова, однако Коля все равно возмутился:

— Как же я с этой пукалкой обороняться стану, если враги попрут, ну, если с той стороны? Да я «макаровым» даже толково пользоваться не умею, дайте мне автомат, я к автомату привычен.

Не мог Остапенко снова объяснять, что для обороны от майора Фролова пистолет более надежное оружие, а может прикинул, что могут, и в самом деле, «с той стороны» враги навалиться.

Со вздохом-зевком сожаления Петрович выудил «АК-74» и рожок к нему, да еще Маков напомнил про штык-нож.

— Только приклад, товарищ прапорщик, не выдвигай, ни к чему это.

Зевающий Коля ухватил привычное оружие.

— И чтоб глаза в руки взял и уши на макушке. Понял, Маков?

— Понял, товарищ подполковник. У меня и фамилия от слова «макушка» происходит.

Через полчаса все раззевались до невозможности; через сорок минут мучительные движения ртами прекратились, и все захрапели на разные немелодичные лады. Через час я встал, вынул из-под головы вещмешок, в который уже засунул плитку шоколада, пару консервов, открывашку — чтобы не повторить несчастной судьбы героев Джерома и Ликока — и двинулся к люку, по дороге подхватывая гаечный ключ и какие-то тряпки. Я знал, что произойдет, если кто-то проснется — взрывная реакция с моей стороны, а затем автоматное очередь прямо в мое брюхо. Как говорится, съем последний обед.

Чтобы открыть бортовой люк, надо было повернуть две ручки. Одна из них страшно заскрипела, и в ответ товарищ подполковник жалобно застонал и внушительно бзднул из-за избытка отравляющих веществ внутри себя. Я на минуту замер, слушая стуки своего сердца; да, пожалуй, надо было глотнуть немного люминального чайку — для успокоения. Наконец, люк поддался, и я высунул голову.

Коля Маков сидел на краешке машины и клевал носом. Я аккуратно подложил тряпку, когда выпроставшись наружу, закрывал люк. Ну, сработает у Баранки спинное чутье или нет? Нужно успеть врезать пока не сработало. Я снова понял, что убивать умею только с пылу, с жару. Хоть была дорога каждая секунда, стал заматывать гаечный ключ второй заначенной тряпкой. По счастью, крепко сморило нашего Николая.

Вот коротким резким движением я прикладываю гаечный ключ к правой половине его затылка. Угощайся, дорогой.

Прапорщик беззвучно валится с машины физиономией вниз. Целует островную грязь взасос. Я подбираю автомат, выпавший из размякших рук детины, отцепляю от его ремня штык-нож. Можно двигаться дальше. Теперь уж Колино дело, как достать свою голову из дерьма.

И все же не смог я так просто отчалить — вспомнил какие гадости терпел бессловесный Баранка от ушлого Сереги, вынул физиономию сибиряка из грязи и прислонил его спиной к колесу. Теперь — спи-отдыхай. Все-таки мы почти земляки: Коля из Тюменской области, а я родом из Свердловской.

Я подошел к срезу островка, за которым начиналась вода без внятного конца и края. Пора из майора ГБ переоформляться в кикимору болотную. Воздев повыше автомат и вещмешок, съехал на заднице в мутную жижу. Да, оказалось поглубже, чем я ожидал. Почти по грудь залило. Ну, не будем сразу дрейфить. Просто в ямку попал. Может, подальше грунт выровняется. Я двинулся через потоп в ту сторону, откуда сияла мне Полярная звезда. Как Ной, но только без ковчега. Ага, пункт из Фиминой тетрадки. «Ной» — одна из точек, образующих энергетический канал. Нет, я не собираюсь этим пачкать себе мозги. Отвяжись, тетрадка.

7

Я бы не возражал против содействия кляксы-рожи, но она прочно затихарилась, видимо, не хотела тратить драгоценных потусторонних сил на общение со мной. Однако интуиция работала. Лишь этим объяснялось то, что я десять раз не утонул и не захлебнулся по ходу своего водного туризма. Ведь ни звезд, ни луны, сантиметрах в двадцати-тридцати ниже подбородка начинается другая среда — густая и текущая. А под ногами, которые ищут чего-то твердого и надежного — лишь грязь, скользкая, тянущая и наводящая тоску. Еще время от времени что-то утыкается тебе в спину или гладит бок, где все болезненно стягивается и замирает, а подкорка услужливо подсказывает: это кобра хочет пообщаться, а то, должно быть, подплыл весело скалящийся трупак.

Пожалуй, даже не интуиция меня выручала, а способность ощущать пульсирующую ауру. Она была особенно тревожной вокруг опасных мест — пощипывала и покалывала, проникала сквозь кожный покров, заставляя трепыхаться приемники-нервы. Может, это действовали какие-то лихие электромагнитные волны, способные влиять на диэлектрики. Может, я стал антенной для самого Ф-поля. (Во всяком случае, спасибо за такие странности адресовать надо Борееву, который растормошил мой организм своими смелыми опытами.) Поскольку я не есмь точный прибор-осцилограф, то ощущал одни пульсации как тяжелые и редкие, другие — как быстрые и острые. Когда я двигался совсем не туда, куда нужно, неприятное напряжение распространялось по позвоночнику и даже кишкам. Словом, я научился довольно прилично пеленговать опасности.

Однако, при всех достижениях, телесное мое естество промокло и продрогло до самых ядер клеток, прямо до знаменитой ДНК. Плюс тоскливой болью отзывались руки. Я пользовался то левой, то правой, чтобы придерживать на плече автомат и вещмешок, но от непрестанного статического напряжения выдохлись, насытившись молочной кислотой, мышечные волокна.

Я знал, что ночь надо потратить с толком и отвалить как можно дальше. Во мраке бывшие товарищи не пустятся за мной в погоню, но вот утром надуют лодку, налядят двухтактный моторчик и понесутся по расходящейся спирали.

Пару раз я отрубался и продолжал пересекать водные просторы на автопилоте, то есть спал на ходу. При этом видел под сомкнутыми веками фиолетовые и багровые сполохи, наблюдал то ли лучи, то ли нити, голубоватые и зеленые, трепещущие, дрожащие и даже жужжащие. Иногда они рассыпались ворохом искр, а порой какие-то светлячки, слетевшись, образовывали новые ниточки. Во сне я пытался двигаться вдоль канатика, получившегося из наиболее густого их сплетения. Если же отклонялся в сторону, то неминуемо спотыкался, хлебал полный рот тошнючей жижы и — с радостным пробуждением вас. Кстати, первым делом приходила мысль, что сон продолжается, только стал еще кошмарнее. А вторая мысль — что не зря все-таки в сказках поминается добрым словцом путеводная ниточка, проводившая Иванушку-дурачка сквозь мглистую местность.

Наступило утро, но ясности оно не прибавило. Над водами клубился туман. Как выразились бы граждане столетней давности — поднимались вредоносные болотные миазмы. Из-за тумана пейзаж искажался и размазывался. Я не понимал, где тут островок или кочка, а где просто густая водяная взвесь. Несмотря на неудобства, я был туману весьма признателен: ведь зыбкость и мнимость очертаний мне на руку и во вред тем, кто пытается напасть на мой след и накрыть сачком.

Вскоре уровень воды снизился — или, может, уровень почвы повысился — заодно сгустились заросли тростника, вначале довольно измятые паводком, а потом и вполне кондиционные. Тростник добросовестно скрывал мою фигуру, и я был ему за это премного благодарен. Я мог уже повесить автомат на шею и закинуть вещмешок на спину, заодно снять куртку, рубаху и выжать их, прежде, чем напялить снова. Ерунда, но приятно, да и рукам отдых, вернее, телесное блаженство. «Помидоры», правда, по-прежнему мокли в воде, но оставалось надеяться на их влагоустойчивость. Впрочем, скоро природный фактор окончательно смилостивился, и воды стало столько, что человек в высоких рыбацких сапогах мог пройти, как говорится, не замочив носок.

Тростник шелестел где-то уже над моей головой, там и сям попадались водяные лилии. Впечатление создавалось такое, что бандитский паводок этот уголок и не тронул вовсе. Туман немного разрядился, край неба подкрасился розовым — это солнце с усилием проталкивало сквозь влагу свои лучи. Еще немного, и я увидел кочку, если точнее — сплетение стеблей, покрытое илом, и к тому же почти сухое.