Александр Цыпкин – Удивительные истории о бабушках и дедушках (страница 53)
— Что, на всю улицу? — растерялся мужчина.
— А у меня секретов нету, — крикнула Егоровна. Мужчина замялся и замолк. Егоровна торжествующе хмыкнула и прицелилась к нагло проклюнувшемуся прямо рядом с клубничным кустом сорняку, когда в спину ей раздалось:
— Я ваш брат, Таисья Егоровна.
Егоровна резко разогнулась, обернулась и прищурилась, пытаясь разглядеть наглеца получше. Видно было плохо, мешали замельтешившие в глазах от резкого движения мошки. Егоровна медленно пошла к забору.
— Чего сказал? — навалилась Егоровна грудью на забор. — Кто ты?
— Б-брат ваш, — промямлил незнакомец и вдруг засуетился, полез в нагрудный карман, выудил трясущимися пальцами какую-то книжицу, уронил ее на землю, наклонился поднять, демонстрируя Егоровне обширную блестящую лысину.
«А ведь в годах, — почему-то отметила Егоровна, — сперва думала — сорок, а нет, все шестьдесят будет». — В-вот, — слегка заикаясь, продолжил незнакомец, протягивая Егоровне книжечку, — паспорт, можете убедиться. Зовут меня Вадим Егорович. Я ваш брат. Егоровна раскрыла паспорт, близоруко щурясь, прочла фамилию, имя и отчество, придирчиво сверила фотографию в паспорте со стоящим за забором оригиналом, зачем-то полистала паспорт дальше, до графы «семейное положение» с одним штампом. Закрыла паспорт и протянула его владельцу.
— Ну и что, что «Егорович»? Имя частое. Что мне теперь, все Егоровичи — братья?
— Там карточка в конце, посмотрите, — тихо подсказал Вадим.
Егоровна снова открыла паспорт. И правда, на последней странице лежала старая пожелтевшая фотография. Отец. Улыбающийся, красивый, хоть и немолодой уже. На обороте наискось химическим карандашом размашистым отцовским почерком было написано «Дорогой Танюше на память о д. о. „Красное“. С любовью, твой Егор».
— Танюша — это мама моя, — пояснил Вадим Егорович.
— Так я уж поняла, — вздохнула Егоровна и вернула фотографию, — а приехал ты зачем? Сказать, что отец тот еще ходок был? Так я и без тебя знаю.
— Познакомиться, — виновато признался Вадим Егорович, — все ж таки мы родственники. Мне, знаете, шестьдесят недавно исполнилось…
«Гляди-ка, угадала!» — почему-то обрадовалась про себя Егоровна.
— Вот вышел на пенсию, — продолжал Вадим Егорович, — и подумал — надо уже в конце концов с сестрой познакомиться. Ну, мало ли… Возраст все-таки. Может, помочь чем…
— У меня помощников и так хватает, — отмахнулась Егоровна, — без тебя. Помощник. Ты и топора-то небось в руках держать не умеешь.
— Не особенно, — неловко улыбнулся Вадим Егорович, — я, знаете, бухгалтером всю жизнь.
— Во-во, оно и видно, — хмыкнула Егоровна.
— Но кое в чем я все-таки, — многообещающе блеснул очками Вадим Егорович.
— Ну да, — протянула Егоровна, то ли согласно, то ли недоверчиво.
— Может быть, присядем, — неловко предложил Вадим Егорович, — я тут торт привез, вон в машине, вино сухое…
— В дом не пущу, — отрезала Егоровна.
«Конечно, не бандит он, — подумала про себя, — а вот проходимец — может быть. Да и Светка если узнает, что я кого чужого в дом пустила — ведь пополам перепилит! Как заверещит: „Мама! Ты с ума сошла“!»
— Да, конечно, я понимаю. Я не настаиваю, — виновато зачастил Вадим, — я вам чужой и вы меня — в первый раз… Впрочем, да. Вы меня извините, Таисья Егоровна. Я, пожалуй, пойду.
Егоровна какое-то время смотрела на удаляющуюся ссутуленную спину в белой рубашке, а потом неожиданно — и чего черт дернул — крикнула:
— Эй, Вадим Егорович, а ты женатый?
Ну конечно, женатый! Сама ж в паспорте видела. Но сработало. Вадим остановился, обернулся — не полностью, а так, слегка — и крикнул через плечо:
— Да.
— А дети есть?
— Есть. Дочке тридцать лет. Замужем уже. Внуку три годика.
— А жена с дочкой того… Не против, что ты ко мне приехал?
— А они не знают, — признался Вадим, — они у меня на юг уехали. К морю.
— Ну раз к морю, то к вечеру небось не вернутся. Заходи, что ли…
— Так вы ж сказали, не пустите…
— Я тебе про дом сказала. В дом не пущу. А на веранде — посидим.
— Вино нести?
— Вина не надо, — махнула рукой Егоровна, — а торт неси. Жалко, испортится же в машине!
…
— Так и жил, — подвел итог Вадим и отхлебнул остывший чай из красной в белый горошек чашки, — ничего, в общем. А на пенсию вышел — вообще хорошо стало. Пока работал, думал — чем на пенсии занимаются люди? Со скуки помирают? А вышел… Мать честная! Машина! Дача! Внук! Всегда при деле. — А то, — усмехнулась Егоровна. — Когда тут скучать? У меня вон какое хозяйство. И ведь все одна. Раньше с мужем, а как он умер… Сначала думала — не буду столько сажать, а потом жалко стало, земля все-таки. Вася столько сил в нее вложил. Тут ведь, считай, болото было. А Вася насыпал, выровнял, дом новый поставил. Ну, сам все видишь. Рукастый он у меня был, Вася-то. Вот только ушел рано. И до пенсии не дожил. Считай, тридцать лет его уже нет.
— Тридцать один, — внезапно поправил Егоровну Вадим.
— А ты-то откуда знаешь? — опешила Егоровна. — Я ведь не в первый раз сюда приезжаю, — виновато объяснил Вадим, — в первый раз приехал тридцать один год назад. У меня тогда мама умерла. И перед смертью она мне про отца и рассказала. Я ж рос, про отца ничего не знал. Нет и нет, дело житейское. Спрашивал, конечно, а мать ни в какую. Ты, мол, мой сын и больше ничей. А когда она помирать собралась, она мне все и выложила. Карточку отдала, адрес назвала. Точный она не знала — только поселок.
Егоровна кивнула.
— Ну вот я и приехал. Не сразу, правда. Сначала мялся, не знал, что скажу, как скажу. А потом решился. Приехал, ткнулся туда-сюда, мол, где такие-то? А мне и говорят, вы, наверное, на похороны к ним? Я думал, неужели отца…
— Да где ж отца, — вздохнула Егоровна, — его уж к тому времени сколько в живых не было. Он же мамы твоей лет на десять старше был.
— Да, я уж потом это узнал, — подтвердил Вадим, — это, получается, вашего мужа хоронили. Конечно, я к вам тогда не пошел. До меня ли? Подумал, потом приеду. Но год запомнил. И дату помню хорошо — пятнадцатое июня.
Егоровна всхлипнула, потерла глаза:
— И что, тридцать один год ждал, чтоб снова приехать?
— Почему, — смутился Вадим, — на следующий год у меня дочка родилась. Не до того. Потом Союз развалился. Опять не до поездок. Второй раз я к вам в девяносто восьмом приезжал. Осенью.
— Катька, — только и выдохнула Егоровна.
— Да. Сестра у вас тогда умерла, — кивнул Вадим, — точнее, у нас. Опять не ко двору. И я решил — потом приеду. И я приезжал, только…
— В две тыщи четвертом, — догадалась Егоровна, — тогда Олег…
— Понимаете, — виновато пожал плечами Вадим, — я нерешительный, долго собираюсь, а как ни приеду — все на похороны угадаю. И я уж потом ездить зарекся. Ну, как будто из-за меня это все. А тут вдруг не понимаю, что и нашло. Мои все уехали, и я без раздумий, без сборов сел за руль и махнул к вам. Ехал и думал, надо ж как-то… Ну, я не знаю…
— Хоть меня в живых застать, — подсказала Егоровна.
— Ну что вы, — замахал руками Вадим.
— Да ладно тебе, — Егоровна подлила гостю чаю, — я крепкая еще, помирать не собираюсь. Ты чай пей давай. И это… До утра, что ли, оставайся — гляди, темнеет уже. Куда ты на ночь глядя поедешь?
— Нет-нет, — вскочил с места Вадим, — я домой…
— Не суетись, — отрезала Егоровна, — и кстати, чего ты меня все на «вы»? Я ж сестра тебе, пусть и не родная. Хочешь, я тебе семейный альбом покажу? Там отцовы карточки есть, военные еще. И Катенька, и Олежек…
Стемнело. Вокруг зажженной на веранде лампы летали крупные мотыльки. Неподалеку от дома Егоровны, прислонившись спиной к дереву, стояла молодая женщина в черном. Она смотрела на освещенную желтым светом веранду, на которой над пухлым альбомом склонились двое — лысоватый очкастый мужчина и морщинистая седая старушка. Старушка листала альбом, водила пальцем по фотографиям, что-то рассказывала. Мужчина внимательно слушал и кивал. Иногда они вместе смеялись, и мужчина, хохоча, снимал очки, а старушка конфузливо прикрывала рукой рот со вставными зубами.
— Да, — непонятно кому сказала женщина, — опередил. В первый раз опередил. Ну ладно. Проигрывать тоже надо уметь. Потом приду.
Женщина отделилась от дерева, сделала несколько шагов по поселковой дороге и растворилась в сумерках.
Мария Якунина
Пирог с любовью
Бабушка с дедушкой никогда не ссорились.
Прибегая к ним после школы пообедать, я неизменно заставала одну и ту же картину: дедушка чинно сервировал стол, расставляя белые тарелки с алыми ягодами на ободке под первое и второе. Я садилась рядом с раскрасневшейся от готовки бабушкой, и мы наблюдали, как плывут мимо нас ложки с золотистым орнаментом, аккуратная стопка салфеток, щедрые ломти белого хлеба, граненые стаканы под компот или лимонад, перечница и солонка в виде цыплят в плетеной корзиночке. А после обеда посуда так же неторопливо отправлялась в обратную дорогу. Иногда дедушка привлекал к уборке со стола меня, но бабушку — никогда. Он мыл посуду, вытирал чистым полотенцем каждую тарелку и расставлял их в буфете в строго определенной последовательности.
Бабушка каждое утро вставала пораньше, чтобы выгладить деду чистую рубашку и носовой платок. А он доставал к завтраку припрятанный гостинец — любимую бабушкину «Москвичку», свежую булочку, которую нужно было караулить в магазине на соседней улице, чтобы не разобрали, или первую корзинку спелой, крупной, ароматной малины.