Александр Цыпкин – Удивительные истории о бабушках и дедушках (страница 54)

Бабушка неизменно сопровождала дедушку в походах по врачам, раскладывала его многочисленные сердечные таблетки, отделяла половинки, четвертинки, приносила их по часам со стаканом чистой воды, которая отстаивалась в специальном дедовом красном графинчике. Дедушка никого не подпускал к бабушке в послеоперационной палате, кормил с чайной ложки бульоном, читал вслух рассказы Паустовского.

Бабушка разгадывала кроссворды, дедушка ежедневно точил карандаш и возвращал его на тумбочку у кровати. Дедушка носил часы, бабушка каждое утро сверяла их по шестичасовым новостям.

Бабушка ставила пластинку Магомаева, дедушка приглашал на танец, а я, взобравшись с ногами на диван, смотрела, как они медленно кружатся по сумеречной комнате.

Когда я подросла и стала догадываться, что в мире взрослых все не так идеально, как казалось в детстве, меня не раз посещали мысли, на самом ли деле бабушка с дедушкой жили в полном согласии или я видела только одну сторону их семейной жизни. Но когда бы я ни забегала в гости — после победы на конкурсе чтецов в 6 классе, сдав выпускные экзамены в школе или уже студенткой, приезжая на выходные из города, — я всегда заставала их прежними.

Заточенный карандаш, точно идущие часы, отутюженная рубашка и «Гимн» Магомаева.

А потом они решили купить новую плиту.

Был первый день летних каникул. Приехав из города, я почти сразу отправилась навестить бабушку с дедушкой. Дом встретил меня молчанием и нервным поблескиванием дверцы новой духовки.

Мрачный дедушка в несвежей мятой рубашке, скрестив руки, сидел на своем месте во главе небольшого кухонного стола. Бабушка, поджав губы, разливала обед по тарелкам. Она яростно зачерпывала густой красный борщ большим половником и плюхала с такой силой, что заляпанный красным стол начал напоминать поле боя. Каждый новый взмах дед сопровождал скептическим хмыканьем. Перед ним со стуком грохнулась тарелка. Следом приземлились ложка, пачка салфеток и булка хлеба. «Как поживаете?» — осторожно поинтересовалась я, забирая вторую тарелку. Бабушка одарила деда выразительным ядовитым взглядом, он снова хмыкнул.

Я еще надеялась растопить лед. Одним из любимых бабушко-дедушкиных моментов была торжественная демонстрация покупки. Только войдя в дом, я уже знала по хитрому лицу деда и бабушкиной таинственности, что произошли большие перемены. Как правило, это был новый шкаф, выбранный в местном универмаге, натертый до блеска и установленный на самом видном месте. Или первый утюг с паром, режимы которого дедушка демонстрировал с таким чувством превосходства, будто лично его изобрел. «Ой, как вкусно», — не слишком убедительным, чересчур оптимистичным тоном начала я, смиряясь с тем, что приходится включать режим общения пятилетней девочки. Обычно не приходилось долго уговаривать. Я надеялась, что они с упоением, будто по заранее расписанному сценарию, начнут показывать каждую конфорку, дед несколько раз осторожно щелкнет автоматическим включением, бабушка с гордостью откроет просторную духовку с несколькими новыми противнями. «А это у нас, внучка, чудо-плита. Новая. Некоторым, понимаешь ли, старая плита разонравилась. Вот мы и купили новую. Как у Валентины». «Да-да, в точности, как у Валентины, — дед буравил бабушку глазами. — Почему бы и не прислушаться к совету знающего человека». — «Ну конечно, знающего. Она же ни одной новости мимо не пропустит и по всей улице разнесет. Ты иди, еще к ней сходи, может, мудрости наберешься на старости лет. Все лучше, чем со мной, дурой, сидеть».

Я не понимала ничего, кроме того, что бабушка первый раз на моей памяти сказала «дура». А еще они явно снова не поделили что-то с заклятой подругой Валентиной — высокой, дородной соседкой, чьего острого языка боялась вся улица. «Ты живая, что ли, до сих пор, Матвеевна?» — неизменно приветствовала она бабушку на улице. «Только твоих похорон и жду, Валентина, — парировала бабушка. — Кто же еще тебя с таким злым языком захочет в последний путь провожать».

Дед Валентину не любил, и мы с ним старались заранее куда-нибудь деться, если она собиралась к бабушке в гости. «Да всё лучше, чем с тобой сидеть! — дед кинул ложку на стол. — Заладила: „Валентина, Валентина“. Сама с ней всю жизнь носишься, а меня обвиняешь. Провалитесь вы обе со своими пирогами!»

Дверь хлопнула, бабушка выждала минуту с суровым выражением лица и заплакала. Я села рядом, обнимала, гладила ее по голове, пока она сердито сморкалась в фартук и, обиженно утирая слезы, приговаривала: «Видишь, как разговорился — провалитесь. Сам и проваливайся к своей Валентине, раз она так в духовках разбирается».

Я не очень знала, что делать с сердитой, плачущей бабушкой, но все-таки попыталась ее расспросить: «Так что у вас, бабуль, случилось с этой плитой? И при чем тут пироги? И Валентина?»

Бабушка еще раз высморкалась, скомкала фартук и принялась рассказывать: «Я деду давно говорила: „Давай к лету новую плиту купим“. Наша старая уже совсем прогорела, ума ей не дам. Присмотрели мы небольшую плиточку, деньги с зимы откладывали. Поехал дед, через несколько часов привозят эту, — она сердито махнула рукой в сторону несчастной плиты, — импортная, здоровая, в духовке хоть чемоданы храни. А денег стоит — как „мерседес“! Говорит, мол, потихоньку откладывал, хотел тебе сюрприз сделать. Ну, сюрприз, так сюрприз, дареному коню, как говорится. Поставили нам эту плиту, стали мы ее зажигать, а дед и скажи: „Валентина говорила, что надо сначала всю маслом обмазать, а потом помыть с мылом, чтобы чище работала“. А при чем тут Валентина? Стала его расспрашивать, вижу, он не хочет рассказывать, но сознался в конце концов, что ходил к этой… Чаи там с ней гонял. И, видишь, духовка ему такая понадобилась непременно. А мне она на что? Здоровая такая, места много занимает, шумная, язык как помело…»

Бабушка оскорбленно шмыгнула носом и принялась убирать со стола, отказавшись от моей помощи. Я вышла во двор.

Дед сидел на ступеньках. Мне показалось, что он стал меньше ростом и похудел. Я обняла его, положила голову на плечо. «Дедуль, — осторожно начала я, — ты же Валентину терпеть не можешь, я знаю. Так что там все-таки с духовкой и пирогами?»

Дед вздохнул и поведал мне свою версию драматичных событий.

Каждый год летом Валентина приносила бабушке с дедушкой пирог с ягодами и сметанной заливкой. Длилась эта традиция со дня свадьбы бабушки и дедушки, на которой соседка преподнесла жениху с невестой свое фирменное блюдо. Дед из вежливости пирог подруги невесты похвалил, сказал, что никогда такого не ел. Валентина, со школьной скамьи соперничающая с бабушкой, слова эти запомнила и с тех пор неизменно появлялась на пороге с большим блюдом и торжествующим выражением лица. Бабушка хмурилась, но ела, вежливо благодарила, а после, взяв с деда страшные клятвенные обещания никому об этом не рассказывать, пыталась повторить пирог, рецепт которого Валентина не раскрывала, а бабушка, конечно, не спрашивала. К ужину бабушка подавала по кусочку свежеиспеченного пирога, но как бы дедушка его ни хвалил, оставалась результатом недовольна. Оставшийся пирог исчезал, а бабушка еще дня два ходила грустная и молчаливая. В этом году дед решил во что бы то ни стало прекратить эти страдания, а потому решился на отчаянный шаг — отправился к Валентине выведывать кулинарные секреты.

К шпионской операции подошел серьезно, соседка о цели визита не узнала, правда, и рецепт не выдала. Обронила только, что у хорошей кулинарки техника должна быть на высшем уровне. Дед название Валентиновой плиты запомнил, где брала — выведал. Стал копить деньги на необходимую для бабушкиных пирогов плиту. «А тут вот такое, — он развел руками. — Ну да и ладно. Нашла же повод. Валентина… Ясно, что хотела поссориться».

Дед махнул рукой и замолчал. Я отправилась назад в кухню.

Бабушка рассердилась еще сильней: «Для меня он рецепт пошел выпытывать?! Да я Валентину с ее пирогами… Сколько лет уже прошло, а у меня все в печенках сидит. Я же каждый год для него стараюсь: так ему эти ягоды в заливке в душу запали. Хотела мужа порадовать, научиться. Ну, не выходит у меня никак, то жидко, то густо… Валентина свои пироги не иначе как заговаривает».

И бабушка снова всхлипнула. Чувствуя себя почтальоном Печкиным между Шариком и Матроскиным, я пошла во двор. «Для меня?! — схватился за сердце дед. — Мне этот пирог вообще не нужен. Я ягоды не люблю. Для нее старался, раз ей так это важно…» Я еще не один раз прошлась по маршруту «кухня — крыльцо» и обратно.

Вечером бабушка с дедушкой тихо танцевали в поздних летних сумерках, а я на кухне готовила начинку для пирога, по самому обычному интернетовскому рецепту, просто чтобы поставить точку в этой многолетней истории. И думала: «Как же хорошо, что самая красивая сказка о любви моего детства и юности оказалась правдой».