Александр Цыпкин – Необыкновенное обыкновенное чудо. О любви (страница 17)
– Читайте.
– Что читать?
– В данный момент не важно.
Я взяла со стола учебник «Физиология высшей нервной деятельности» и стала читать про угашение реакций нейронов гиппокампа. Через минуту он прервал: «Вы подхо́дите».
Так я начала работать на самой странной и самой высокооплачиваемой работе в своей жизни.
Я была чтецом свежей прессы. Ровно в 6:20 утра водитель в строгом костюме привозил мне подборку газет. В 6:30 я звонила своему работодателю и читала новости вслух.
Он почти не разговаривал со мной, внимательно слушал, иногда прерывал и просил начать следующую. Через час неизменно говорил:
– Спасибо, на сегодня достаточно.
Раз в неделю его водитель завозил мне белый конверт со ста баксами внутри. От конверта пахло дорогим одеколоном и успехом.
Вот и все, если не считать того, что я влюбилась без памяти.
В него невозможно было не влюбиться, у него был низкий баритон и какая-то тайна.
Я целыми днями думала о нем. Ему, должно быть, жутко одиноко ехать в своем черном бездушном «мерседесе» со строгим молчаливым водителем, а за окном морозная зима, и только мой голос согревает его.
Я прилагала невероятные усилия для соблазнения. При чтении я понижала голос до хриплого почти сексуального шепота. В паузах я слегка облизывала верхнюю губу влажным языком и каждое утро красила губы помадой. Голос женщины с помадой на губах, безусловно, отличается от голоса без макияжа.
Я улыбалась во время чтения лаконичной улыбкой, давая понять, что я жизнерадостная, но самодостаточная и яркая личность.
Я мелодично побрякивала в трубку тонкими серебряными браслетами на своем аристократическом запястье.
Я изучила все нюансы голосового обольщения.
Ничего не помогало. Он неизменно ровным голосом произносил то же:
– Спасибо, на сегодня достаточно.
Отчаявшись, я надавила на водителя. Из него удалось выбить лишь, что мой принц о-о-о-очень состоятельный мужчина и что каждый день по дороге в офис он слушает новости, зачитываемые прекрасным женским голосом.
Прекрасным голосом! Это был первый комплимент от него. В его ушах я была прекрасна.
Я перестала спать по ночам. Я представляла, что если у него такой голос, то какие у него, должно быть, сильные руки. Как он сгребает меня и крепко прижимает к себе. Со страстью. И я шепчу ему в ухо ничего не значащие пустяки. А он целует меня в шею, потому что больше не в силах сдерживаться.
Я чувствовала, между нами – искра. Иногда во время прощания у него слегка дрожал голос.
До приезда подруги оставалось три дня!
И я решилась на беспрецедентные меры – признаться ему в любви по телефону. Честно и открыто.
Дочитав про слияние нефтяных компаний, глубоко вздохнула и на выдохе произнесла: «Мне кажется, нам надо встретиться».
– Что?
– Я вас люблю.
Мы встретились на Садовом у кинотеатра, он вышел из машины и увидел меня…
Я тоже увидела и отвернулась, поняла, что не подойду.
Он грустно посмотрел на меня издалека, поднял воротник, поежился от мороза, прошелся вдоль машины для вида и помахал мне рукой. А я отвернулась и ушла.
Больше он мне не звонил.
Он был совсем не похож на свой голос.
Может быть, он даже был красивым, может быть, необычайно умным.
Просто он был не тот. А зачем тебе не тот под Новый год?
Елена Румянцева
Пальмовая ёлка
Мы помним тех, кого обнимаем, и их возраст становится невидимым. Голос. Шепот. Слова, темнота. Мы обнимаем свою память. Все те же. Все те же.
Когда понеслась побудка, Иван отжимался на балконе.
В их заведении побудка выглядела так – настежь распахивается дверь, громкий хлопок ладонью по выключателю верхнего света и зычный крик: «Подъем!» В следующей комнате происходит то же самое, и так двадцать раз – десять комнат по одну сторону коридора и десять по другую. Проще через громкую связь на весь этаж сыграть горном «Зарю», но, возможно, персоналу нравился сам процесс.
В темной духоте комнат заворочалось, заперхало, закряхтело. Гулко стукнул в стену чей-то неловкий локоть. В уборной грянул водопад спускаемой воды. По коридору зашаркало многоножно в сторону процедурной. Загремели увозимые из комнат капельницы. Скрипнул линолеум под колесами сидячей каталки. Грохнули двери лифта и потянуло запахом какао и каши – на «ходячий платный» этаж привезли завтрак. Иван Сергеевич пошел в душ.
Отгремело в процедурной лихое гусарское: «Эх, Леночка, кабы не мои лишние пятьдесят!» Отшипело язвительное: «Извиняюсь, конечно, Лия Изральевна, но я на всех девочек занимала! Сейчас наша палата на кровь идет…»
Анализы благополучно сданы, и вся богадельня потянулась на завтрак. Место общей кормежки персонал дипломатично называл «кафе», но местные обитатели упорствовали в привычном названии – столовка. В «третьей половине жизни» переучивать понятия уже не имеет смысла, знаете ли.
Иван Сергеевич намазал булочку маслом и зачерпнул из банки яблочный джем. В кружку с какао свалилось из окна холодное зимнее солнце.
– Доброе утро, друзья! – звонко раздалось от дверей.
Рука Ивана дернулась, джем сорвался с ножа и плюхнулся на скатерть в красно-белую клетку. Все вздрогнули, разом замолчали и повернули головы – как птенцы в гнезде. Один Михалыч, как обычно, ничего не слышал и продолжал возить ложкой кашу по тарелке. После того как пару лет назад сын Михалыча выселил его из дома и сдал в дом престарелых, Михалыч не реагировал на окружающий мир, даже если бы рядом взорвали гранату.
Тишина случилась такая, что зачесались уши.
Она была в платье. Не в тренировочных штанах с начесом, не в байковом халате с оттянутым карманом, из которого торчит несвежий носовой платок. А в платье такого насыщенного темно-синего цвета, что захотелось его потрогать – казалось, что ткань на ощупь окажется прохладной и шероховатой. И еще – она улыбалась! Давненько не видал Иван Сергеевич женщин старше шестидесяти без уныло опущенных уголков губ и депрессивных надломов от носа ко рту.
В гробовой тишине он встал, и стул мерзко скрипнул по кафельной плитке.
– Идите сюда! – громко позвал Иван. – Здесь свободное место.
И отодвинул для нее стул.
О приятеле Мишке-Творожке, соседе по столу, у которого с утра «расшалились» колени и тот остался завтракать в палате, Иван даже не вспомнил.
Она шла к нему, провожаемая напряженными взглядами, как светом прожекторов. Это напоминало проход ледокола – льды, конечно, расступались, но царапались ощутимо.
Завтракающие очнулись и деятельно заговорили об ерунде. В кафе загудело, как на вокзальном перроне.
– Должно быть, я сделала что-то не так? – тихо спросила новенькая, присев и наклонившись через стол.
Седой волнистый локон выбился из высокой прически и упруго качнулся. К платью на груди было приколото дамское украшение, каких теперь не носят – оправленный в золото черный овал с нежным женским профилем. Солнце отрикошетило от золотого ободка, и Иван невольно зажмурился.
– Здесь не принято желать друг другу доброго утра?
Ее глаза сияли, как полупрозрачные голубые льдинки в проточной воде, и морщинки разбегались лучиками к вискам от осторожной и внимательной улыбки.
– Вам просто завидуют, – важно поведал Иван Сергеевич. – Во-первых, я завидный жених. Во-вторых, у меня у единственного столик у окна, а из окна вид на парк. И, в-третьих, вы тут, как синичка среди воробьев. Неудивительно…
Изрекши это, он почувствовал себя идиотом. Она коснулась его руки кончиками пальцев и захохотала, запрокинув голову. Иван открыл рот и остолбенел – сам не зная от чего больше – от ее прикосновения или от безудержного легкомысленного смеха на всю столовку.
Новенькую звали Мария. Маша. Машенька.
Иван ловил себя на том, что знает эту женщину давно. Может быть, всю жизнь. И сейчас он только вспоминал ее. И узнавал заново. Походкой она напоминала первую жену, не дождавшуюся его докторской и уехавшую из страны еще до перестройки. А опускала взгляд, раздумывая или подбирая слова, как вторая его жена, Дашенька, которую он пережил вот уже на двенадцать лет. Наклоняла голову к плечу точно как та светленькая аспирантка… как же ее… она еще носила такие штуки с высоким воротом без рукавов, и тонкая черная ткань туго обтягивала грудь. Кстати, о фигуре… У Маши она была, и даже возраст не смог с этим ничего поделать.
Неповторимым, особенным был ее смех.
Мишка-Творожок был в комнате один, когда они зашли его проведать. Соседи уже ушли на лечебную физкультуру и процедуры. При виде гостей Мишка вскочил с постели, забыв про капельницу, пижаму и больные колени. Схватил Машину руку своими лапками, наклонился и поцеловал с ухватками бывалого ловеласа. Легкая прядка, призванная прикрывать обширную лысину, слетела перышком ему на ухо. Мишка втягивал живот, распрямлял плечи, взмахом головы отбрасывал прядку и нес околесицу. Новенькая смеялась, отпихивала его проворные руки и стреляла глазами.
– Ты с коленями-то осторожнее, – мрачно посоветовал Иван Сергеевич, у которого испортилось настроение. – Вроде бы тебе лежать следует, а не скакать козлом с капельницей наперевес.
Творожок глянул орлом, подтянул полосатые штаны и сдул с носа упавшие на него остатки волос. Ивану надоело.
– Идем, пока этот клоун себе воздух в вену не загнал. – Он вытолкнул Машу в коридор, не обращая внимания на гримасы приятеля. – Дон Жуан пижамный.