Александр Цыпкин – Мандарины – не главное. Рассказы к Новому году и Рождеству (страница 28)

Город готовился к Рождеству, в окнах одна за другой зажигались хрустальные люстры. К дому купцов Одинцовых подъезжали кареты, из них выходили дамы в бальных платьях с наброшенными на голые плечи меховыми накидками. Наряженный по случаю праздника лакей вежливо кланялся, открывая дверь очередным гостям.

Только в доме профессора Павла Петровича Охлобыстина было тихо. Сын, Алексей, на Рождество приехать не смог, прислал телеграмму с извинениями и поздравлениями.

Хозяйка Ольга Ильинична с горничной Глафирой елку все же нарядили, но без удовольствия, скорее по привычке. Кот Барон подошел, лапой по блестящему шару с балериной внутри ударил. Та возмущенно завертелась, заскакала на тонких ножках, а кот сверкнул глазами, прыгнул на диван – и затаился. Овчарка Лора только вздохнула. Вот так всегда: кот нашкодит, а попадет потом обоим. В прошлом году разбил любимую Алешину игрушку, Ольга Ильинична огорчилась, обоих из залы выгнала. Кота хоть за дело, а ее, Лору, за что? А кто подтвердит, что она ни при чем? Глафира ничего не видела, а домовой Шушука, как всегда, спрятался под креслом от людского глаза. Он же только ночью выходит, да и то все больше спит – старый стал. Лора вздохнула и тоже прикрыла глаза. Тихо в доме нынче, совсем не по-праздничному.

То ли дело раньше, когда Алеша маленький был. Те времена ни кот, ни собака, конечно, не застали, а вот Шушука хорошо помнил.

На Рождество дом сиял огнями ярче, чем у Одинцовых. Прислугу дополнительную на праздники нанимали, на кухне дым стоял коромыслом. Глафира тогда молодая была, проворная, но и она не справлялась. Шутка ли – сто человек гостей накормить, да и Алешенька с друзьями все заскакивал на кухню, то за калачами, то за пирогами. Попробуй-ка всем угоди! А к ночи и гости съезжались, тут уже совсем спасу не было. Шушука с другими домовыми на чердак забирался, пережидали, пока все не успокоится. Но праздники любили, хоть и суматоха. Музыка, танцы, беготня, подарки – всегда что-нибудь домовым останется: то обертка блестящая, а то и игрушка елочная под диван закатится. Тоже за праздники свои углы сокровищами набивали.

Давно это было, много воды утекло. Остались одни воспоминания. Опустел дом с отъездом Алексея.

В этот морозный вечер Шушуку мучил ревматизм. Суставы сводило, он ворочался, кряхтел, будил Лору и Барона. Лора, приподняв голову, некоторое время принюхивалась, поворачивалась на другой бок, лежала долго с открытыми глазами, потом, убедившись, что все в порядке, опять прикрывала веки. Спала тревожно, вздрагивая и перебирая лапами, как будто за кем-то гналась в своем беспокойном собачьем сне. Барон же поднимался с нагретого места, презрительно выгибал спину и всем своим видом выказывал недовольство. Впрочем, за все прожитые вместе годы Шушука привык и знал, что кот незлобив, просто покой уважает, вот и дает понять, что, мол, потревожили, из дремы вывели.

Когда Барон по-настоящему недоволен, у него всегда хвост подрагивает. Это все понимают. Домработница Глафира никогда к сердитому Барону не сунется, все больше бочком да по стеночке, даже если полы помыть надо, на потом отложит, лучше чем другим займется. Вот когда кот сам начнет об ноги тереться, тогда можно и подвинуть. Это тебе не Лора, той и говорить не надо. Профессор, Павел Петрович, пальцем поманит, так сама бежит, в глаза заглядывает. Все ли ладно? Всем ли угодила? Хозяин Лору больше всех, наверное, любит. Понимают друг друга с полувзгляда и полувздоха. Бывает, Ольга Ильинична, встанет не с той ноги, всех гоняет. И профессору достается, и Глафире. Так Лора под стол в кабинете залезает и только ворчит оттуда. Ждет, когда хозяйка устанет и пойдет к Глафире на кухню мириться. А та глаза отводит, кастрюлями гремит, видно, что обиделась. Ольга Ильинична повздыхает, повздыхает, первая всегда винится, если не права. Мол, не серчай, знаешь же, почему не в духе. Глафира знает, конечно. Алексей Павлович, сынок профессорский, давно глаз не кажет, все в экспедициях каких-то. А что это за зверь такой – экспедиция, домовым неведомо.

Шушука хорошо помнит время, когда Алешенька маленький был. Охлобыстины тогда все лето в имении жили, только по осени в город перебирались. Шушука с ними не ездил. А зачем? Молодой был, лет двести только стукнуло. Морозов не боялся. Да и топили в доме в отсутствие хозяев от души, дров не жалели. Иногда так жарко бывало, что Шушука с братьями на снег выскакивал. Вокруг дома обегут пару раз, в снегу покатаются и обратно через трубу в дом. Управляющий утром гадал – чьи следы на снегу? Что за зверье? Вроде не зайцы, для белок великоваты, для волков мелковаты. Даже лесничего вызывал. Тот только руками разводил. И собак спускали на ночь. А что домовым собаки? В мире все жили, на чужое не посягали. Собаки домовых не трогали, а те – их.

А по весне Ольга Ильинична с Алешенькой приезжали. Сразу шумно в доме становилось. Алеша везде бегает, всюду лезет. Домовые от него и на шкаф, и на печку забирались. Шушука однажды замешкался в комнате, пуговицу подбирал, да и засмотрелся, а тут дверь нараспашку и Алеша в залу влетел. Еле успел Шушука под кресло шмыгнуть. Алеша решил, что крыса мелькнула, крик поднял. Глафира шваброй все углы прочесала, только успевай уворачиваться. А пуговицу Шушука сохранил. Вот, тут она, в обшивке кресла, вместе с сережкой спрятана.

С сережкой другая история. Шушука ее после бала нашел. Обычно он дорогих вещей не брал, так, по мелочам – карандашик, расческу. Да и то только забавы ради. Утором Глафира поищет-поищет, а потом руки в боки встанет посреди комнаты и скажет: «Домовой! Поиграй-поиграй и нам отдай!» Отдавал, конечно. Ольга Ильинична наутро удивляется: смотрела же на комоде, не было там щетки для волос. А вот лежит! Глафира только руками разводит. Потом догадалась, конечно. Стала даже стенкам грозить, а Шушука с братьями знай посмеиваются. А сережки не хватился никто. Красивенькая такая, с камешком голубеньким. Шушука отдал бы, да не просили вроде. Так и остались ему сережка да пуговица. Он их с собой в городскую квартиру перевез.

Не хотелось ехать, конечно. Привык к деревне, да что-то там у профессора случилось, вот и пришлось продать имение. Все переживали, Глафира долго плакала, да ничего не попишешь. Братья кто куда разбежались, Шушука и не знает даже, живы ли… Но не мог он профессора оставить. Так в кресле и переехал. Дорогой трясло страшно, он все боялся сокровища свои растерять, но добрались благополучно.

Городской дом тоже хороший, просторный. И печки тут есть, а одна особенная, камин называется. Правда, на него так легко не влезешь. Барон как-то прыгнул, вазу скинул. Глафира его веником погоняла, да что толку? Вазу не склеишь. Осколок фарфоровый под кресло закатился, Шушука и припрятал. Не нужен никому, а красивый, завитки золотые. Хозяйка долго переживала, потом Алеша ей на именины другую вазу подарил.

Он все время с подарками наезжает. Вроде и ждут его каждую минуту, Ольга Ильинична все глаза проглядела, да и хозяин вечерами вздыхает. А он всегда как снег на голову. Глафира только ахнет, когда его звонок в прихожей раздается. Алешин звонок ни с чем не спутаешь: требовательный, радостный, долгий. Глафира еще повернуться не успеет, а Ольга Ильинична, как девочка, по лестнице бежит, туфельки домашние теряет и первой дверь распахивает. Бросится сыну на шею, целует, плачет, по щекам гладит. Павел Анатольевич держится поспокойнее, но видно, что рад, все руку сыну жмет и по плечу хлопает, порой и приобнимет чуть. Глафира слезы быстро фартуком утрет, да к плите. «Откуда тесто?» – Ольга Ильинична удивляется. Глафира только плечом дергает: да вот загодя поставила, как чувствовала! А в доме сразу шумно, весело, все кувырком. Этого Шушука уже не любит, под кресло забивается и пережидает до ночи, пока все не успокоится.

А однажды распахнули дверь на знакомый звонок, а там Алексей Павлович, да не один. На руках щенок сидит. Все так и ахнули. Алексей осторожно щенка на пол спустил – у того лапы на натертом паркете сразу и разъехались. На брюхе прополз немного и тревожно оглянулся. Ушки еще висят, глаза-пуговицы, но смышленые. Скользнул взгляд по Ольге Ильиничне, по Глафире, а вот на Павле Петровиче задержался, помутнел сразу от нежности, нос вздрогнул, и поковылял щенок к профессору на толстых лапках. Ткнулся в туфли и замер.

Так больше и не отходил. При ближайшем рассмотрении оказался щенок девочкой, назвали Лорой. Хорошая собака, никому хлопот не доставляет, культурная, ничего без спросу не возьмет. Вот только кресло Шушукино полюбила и спать в нем повадилась. Ну и пусть спит, жалко, что ли? Правда, большая выросла, а кресло-то старое, под ней прогибается, неудобно Шушуке. Он ворочается, будит Лору, та поворчит, но спрыгнет. Всегда к Шушуке с уважением. Поначалу даже косточки носила, потом поняла, на корочки перешла. Это Шушука любит. Помусолит и на потом оставит. Да и Барон тоже не обижал никогда. Лапы мягкие, ходит, как плывет. А потом одним махом на камин или на диван прыгнет и уже оттуда наблюдает.

Ночью Шушука заворочается, кот сразу глаза открывает, смотрит сквозь густую темноту куда-то, где одному ему видно, а потом опять задремлет. Темно в доме, тихо, только Лора сопит.