Александр Цыпкин – Мандарины – не главное. Рассказы к Новому году и Рождеству (страница 27)
Потом долго выслушивала жалобы на необычный прыщик, который появился на странном месте, и цвет этого прыщика чуть бледнее или краснее предыдущего. Особо, правда, не вслушивалась – могла отойти и чаю налить, и карточки в регистратуру отнести. Трубка продолжала лежать на столе, и подробные рассказы озабоченной по пустякам Софьи Марковны доставались его равнодушной лакированной поверхности.
Педиатру на их участке добавили четверть ставки. Она настолько привыкла заходить по нескольку раз в день по знакомому адресу, что даже оставляла сумку с продуктами или карточки, чтобы потом забрать после очередного вызова. Доктор с неотложки, которой жил в том же доме, даже не шел на станцию, а автоматически отправлялся к Софе на первый вызов, а водитель забирал его уже оттуда. Шофер однажды обнаглел настолько, что попросил разрешения оставить у Софы новые шины, чтобы забрать на следующий день.
Карточка абсолютно здоровой Маечки напоминала многотомное собрание Чехова, стоящее у нас на полке. Выписки из нее подвыпившие врачи читали всей поликлиникой на новогодних банкетах. Вышедший на пенсию раньше времени врач неотложки даже хотел написать роман, но постеснялся – все-таки соседи, неудобно.
В семье беззлобно подшучивали: «Софочка кохтает». Мне всегда представлялась курица-наседка, которая квохчет над своими цыплятами. Это почему-то очень веселило. Это уже потом я узнал, что выражение пошло от «зи кохтаг», что на идише означало «она волнуется».
Кстати, бабушка с дедушкой говорили дома исключительно на идише.
Я языка не понимал, злился, но некоторые расхожие фразы, впрочем, запомнил и даже иногда использовал в разговоре, пусть и не всегда к месту.
Так, я решил показать класс в разговоре с бабушкой Серафимой и дедой Осипом, когда они приехали на Новый год. Мы как раз все сидели за столом и на предложение бабушки Симы доесть кашу я на чистом идише посоветовал ей сначала: «Гей какен», а затем, обратившись к дедушке, предложил: «Киш мири ин тухес». И замер в ожидании оваций, которые, однако, не состоялись. Моего главного защитника, дедушки Миши, не было, так что по тухес мне накидали от души, и какен в этот день мне было делать довольно больно.
Праздновать Новый год начинали часов в одиннадцать. С радостью или грустью провожали старый год – когда хороший, а когда не очень. Казалось, что ровно через час все изменится: все плохое останется в старом году, а новый принесет только радость и веселье. Лишь однажды я засомневался, когда мне пришлось встречать Новый год с зубной болью и она никуда не исчезла после боя курантов. Боль через несколько дней прошла сама по себе, а иллюзия так и осталась на всю жизнь.
Ровно в полночь хлопнула пробка, дежурно-кокетливо взвизгнули дамы, пенная струя шампанского ударила в лепного падшего ангела, осчастливив его очередной порцией спиртного. Облизнувшись, ангел плотоядно уставился на обтянутые чулками женские коленки и приготовился слушать байки. А послушать было что.
После того как мямля-Ильич прошамкал поздравления многосисечному коллективу, начался новогодний «Голубой огонек». Его слушали вполуха, потому что дома начиналось самое интересное.
Мама совершенно не переносила праздного сидения за столом, ей надо было всех занять играми. Они с папой заранее набрасывали новогодний сценарий, придумывали стихи, шарады, наряжались в костюмы. Папа однажды даже раздобыл у каких-то знакомых костюм Деда Мороза. От него пахло табаком, водкой, потом и кулисами. Папа потел, задыхался и кашлял, как старый астматик, но терпел. Зато дети были в восторге.
Моего двоюродного брата Гришку в этом году до празднования Нового года не допустили. Еще днем, чтобы он не болтался под ногами, ему выделили большую морковку и отправили лепить снеговика. Через пару часов с улицы донеслись возмущенные крики, мальчишеский хохот. А потом раздался звонок в дверь. Гришку держал за ухо дворник Расул, за спиной которого голосили возмущенные соседи. Наконец удалось разобрать, что Гришка с приятелями снеговика-то слепил, да только морковку пристроил не вместо носа, а в центре нижнего кома, так что снеговик из безобидного новогоднего символа превратился в памятник сексуальному маньяку. Морковку вытащили, оставив униженного и оскопленного снеговика в одиночестве, а Гришке всыпали и заперли в комнате.
Чтобы скоротать время до наступления полуночи, решили поиграть в загадки. Первого загадывающего должна была выбрать считалка. И тут возникло затруднение на ровном месте. Считалка была самая простая и всем известная:
Ну, и соответственно, вылетевший из вагона должен был загадывать.
Вот только считать взялся деда Миша.
Считалку он, конечно, знал, но только в несколько адаптированном варианте, для после восемнадцати и старше.
Начал он довольно бодро:
– Опа-опа… – Потом неуверенно продолжил: – Зеленая ограда… – И в надежде на подсказку обернулся к уже давившемуся от хохота Сене.
Мы непонимающе переглянулись.
Сеня наклонился к папе и прошипел продолжение.
Мой острый слух все же уловил концовку, значение которой я понял лишь через много лет. Но запомнил с ходу:
– Девки трахают попа, так ему и надо!
К счастью, женщины за столом не обладали моим тонким слухом, иначе бы деда Сеня и папа вылетели бы не из вагона, а из окна.
После некоторого замешательства загадывать новогоднюю загадку выпало папе. Мама, правда, сначала потребовала, чтобы папа рассказал загадку ей. Посоветовалась с обеими бабушками. Те, хоть и не угадали, но и подвоха не почуяли.
Подвыпивший папа, заручившийся одобрением женской половины, на голубом глазу загадал:
– Как на черном фоне красным цветом сделать белое пятно?
Дети и взрослые озадачились. Долго совещались, но пришлось сдаться.
Папа принял еще стопку и гордо заявил:
– Надо вставить негру в попу редиску и откусить!
За пропаганду этой крайне негигиеничной, расистской по сути процедуры папу выставили до конца вечера на кухню. Сеня и дедушка, из мужской солидарности, отправились с ним, прихватив закуску и бутылку. По раздающемуся оттуда хохоту нетрудно было догадаться о содержании последующих загадок.
Дедушка Осип за последнее время сильно сдал, сказались годы и болезни. И он, и Самуил были уже на пенсии. У дедушки начали слегка дрожать руки, и поэтому оперировать он уже не мог, хотя консультировал по-прежнему. Очень, правда, переживал. Я слышал, как бабушка Серафима говорила на кухне, что Осип потерял интерес к жизни. Его все старались расшевелить, как могли. Он вежливо улыбался, но продолжал что-то задумчиво оперировать на тарелке.
Чтобы как-то привлечь его к делу, баба Геня опрометчиво попросила его разрезать гигантский торт «Наполеон». Это она погорячилась. Деда Осип встрепенулся.
Для начала он в приказном порядке заставил всех вымыть кухню. Потом устроил разнос из-за плохо наточенных ножей, сказав, что таким инструментом он только зарежет, но никак не разрежет. Подложил под многострадального «Наполеона» чистое полотенце. Долго примеривался к лоснящемуся от заварного крема телу. Спросил, из чего готовили, сколько дней пропитывался, пожурил, что надо было позвать раньше, а теперь может что-то пойти не так и за успех он не может поручиться. Забраковал передник со свекольным винегретным пятном и надел мамин врачебный халат.
Деда Миша напросился в ассистенты. Отказать любимому родственнику и другу Осип Иванович не сумел. Доверил держать салфетки. Я, как кот из циничного анекдота, пристроился под столом в ожидании сладких отходов операционного производства.
Наконец час настал. Яркий свет наспех прикрученной настольный лампы освещал «Наполеон». Рука дедушки перестала дрожать, взмахи были точны и быстры, торт разваливался на абсолютно равные куски с фантастический скоростью. Это было настолько красиво, что все залюбовались, деда Миша так зазевался, что чуть не лишился пальца.
Виртуозно ампутированные куски благоговейно переложили на тарелку и потом даже боялись притронуться, а только смотрели как на произведение искусства. Впрочем, позже все-таки съели, деда Осип сам подал пример. Бабушкин талант тоже нельзя было оставить без внимания.
Новогодняя ночь, как всегда шумная и веселая, заканчивалась. Осоловевших и счастливых детей укладывали спать. Обиженно сопел лишенный праздника Гришка. На кухне женщины мыли посуду.
А уже через неделю елки начали выбрасывать на помойку.
Они валялись, как пьяные девки с бесстыдно задранными подолами. Рваные прошивки из серпантина мокли в грязном снегу. На них безжалостно выплескивались помойные ведра и брезгливо поднимали ноги дворовые псы под бдительным оком атаманши Двойры-ханум.
Потом бессердечный дворник Расул покидал елки в мусороуборочную машину, и на снегу остались только иголки и обрывки блестящего дождика, да и те потом сразу засыпало новым снегом. Праздник кончился.
Рождественская сказка про домового Шушуку, собаку Лору и кота Барона
Дом на Мойке светился праздничными огнями. Морозы в тот год стояли знатные, речка замерзла, только кое-где чернели полыньи, прорубленные для рыбной ловли. Снежные лапы тяжело свисали с каменных парапетов, железная ограда блестела в ярком свете уличных фонарей. Снег хрустел под ногами, как свежие огурцы.