Александр Цветков – Развёртка (страница 4)

Он стоял чуть в стороне от остальных. По посадке шасси, по капотам, по всей тяжёлой уверенной осанке было видно: машину не просто выпустили с завода — её дорабатывали под чужую дурь и реальную жизнь. Лопасти чуть опущены, как у уставшей птицы, которая знает, что отдыхать ей недолго.

— Пошли, красавцы, — буркнул кто-то из сопровождающих. — Сейчас вас прокатят с ветерком. Если не вырвет — считайте, что обжились.

— А если вырвет? — спросил кто-то сзади.

— Значит, будете знать своё место в пищевой цепочке.

Серёга наклонился ко мне:

— Уже люблю новое место службы.

— Погоди, — сказал я. — Может, они ещё ласковые.

— Ласковые в армии только собаки у штаба. И то не все.

В салоне было тесно, шумно и очень по делу. Мы устроились на своих местах, пристегнулись, и почти сразу металлический организм ожил. Сначала где-то внизу прошла дрожь. Потом — звук, не похожий ни на что другое. Не шум даже, а ритм. Тяжёлый, плотный, входящий в грудную клетку. Вертолёт начал работать, и вместе с ним включилось всё внутри.

Горы появились не сразу.

Сначала шли пологие складки земли, потом рельеф начал ломаться, собираться, затягиваться в узлы, и через какое-то время под нами лежала совсем другая страна. Камень, тени, резкие склоны, узкие долины, белые шапки снега далеко наверху, река, режущая дно ущелья, как лезвием. Я смотрел и автоматически просчитывал: сектора обстрела с каждого гребня, мёртвые зоны в распадках, точки, где колонна встанет намертво, если что пойдёт не так. Красоты я не видел. Видел геометрию. Такая уж профессиональная деформация.

По бокам какое-то время шло прикрытие. Потом в эфире щёлкнуло, и голос, спокойный, почти скучающий, сказал:

— Зона активного контакта закончена. Передали наземному сопровождению. Ударная пара — отбой.

Обе машины прикрытия ушли в стороны красиво, почти лениво, и исчезли между склонами. А мы пошли дальше одни.

Перед самой посадкой пилот повёл машину так, что у меня на секунду сжались зубы.

Потом я уже узнал, что лётчики называют это по-разному. Для меня тогда всё выглядело проще: вертолёт вдруг перестал быть тяжёлой железной тушей и превратился в злую, точную птицу. Пошёл вниз резко, почти неприлично резко, закрутил пространство вокруг себя, вписался в площадку так, будто не садился, а врубался в неё. Быстро, жёстко, без сантиментов. Именно так и надо входить в места, где излишняя плавность может дорого стоить.

Когда мы коснулись площадки, мне показалось, что бетон сам дёрнулся нам навстречу.

Винты ещё молотили воздух. Пыль и мелкий мусор подняло стеной. Запахло раскалённым железом, камнем и чем-то электрическим. Мы выскочили наружу, пригнув головы.

Первое, что я увидел, была не казарма и не люди.

Периметр.

Инженер во мне просыпался быстрее, чем нормальный романтик. Я всегда сначала смотрел не на красивое, а на правильное. А тут всё было слишком грамотно, чтобы считать место обычным.

Соединение сидело в узкой горной чаше, как заноза в ладони. Въезд перекрывали бетонные ежи и тяжёлые ворота. Дальше — двойное ограждение, колючка, проходы, рассчитанные не на парадный порядок, а на то, чтобы в случае чего резать поток. Низкие серые точки наблюдения с узкими щелями. Локаторная мачта на склоне — поставленная с умом, почти без мёртвых секторов. Генераторный блок, укрытый сетями и бронёй. По углам — автоматические пулемётные точки, а ближе к тыловому рубежу угадывалось кое-что ракетное, тяжёлое, не для показухи.

Между строениями стояли бронетранспортёры, грузовики, ремонтный тягач, санитарка, несколько машин связи. Всё не новое, но рабочее. А в таких местах рабочее всегда ценнее нового.

— Смотри-ка, — сказал Серёга, идя рядом. — А тут не скучают.

— Здесь, похоже, вообще не знают этого слова.

Нас встречал капитан. Крепкий, невысокий, с лицом человека, который давно перестал тратить силы на производимое впечатление.

— Лейтенанты? — спросил он, даже не замедляя шаг.

— Так точно.

— Пошли. Командир хочет лично посмотреть, кого ему опять прислали вместо нормальных людей.

— А нормальных куда девают? — спросил Серёга.

Капитан впервые посмотрел на нас внимательнее.

— Нормальные сюда сами не просятся.

— Тогда всё честно, — сказал я.

Он хмыкнул.

— Уже лучше. А то я боялся, совсем деревянных привезли.

Внутри расположения всё было не по уставной картинке, а по живой логике службы. Люди работали. Кто-то возился с техникой. Кто-то курил, глядя в сторону гор. Кто-то тащил ящик. Кто-то сидел на бетонном блоке и с тем ленивым интересом смотрел на новеньких, с каким в любой части смотрят на свежеприбывших: либо обживутся, либо быстро станет видно, что зря приехали.

Командир части оказался подполковником. Сухим, жилистым, с лицом, на котором юмор, если и появлялся, то только как побочный эффект усталости.

Доклад. Рукопожатие. Короткий взгляд, после которого сразу понимаешь: тебя уже оценили, и в этой оценке нет ни грамма праздничного настроения.

— Значит, вместе попросились? — спросил он, переводя глаза с меня на Серёгу.

— Так точно.

— Люблю оптимистов. Они особенно полезны первые две недели.

Серёга чуть дёрнул уголком рта.

Подполковник это заметил.

— Ладно, шутка. Почти. Смотрите, орлы. У меня к вам пока простое требование: не надо сразу пытаться произвести впечатление. Обычно этим занимаются те, кого потом ищут по склонам.

— Поняли, товарищ подполковник.

— Хорошо, что поняли. Ещё лучше, если запомните. Разместить их.

* * *

Казарма была рабочая.

Не жилая — именно рабочая. Разница чувствуется сразу. Жилая — это когда люди здесь живут. Рабочая — когда восстанавливаются между выходами, чтобы снова идти. Металл кроватей, запах ткани, сапожной мази, старой пыли и чая. Несколько коек заправлены так, будто хозяев нет уже давно. Несколько — наоборот, явно чьи-то, с личными мелочами, придавленными к матрасу или засунутыми под подушку.

Нас встретил сержант. Широкий, как шкаф, с лицом бывшего боксёра — не того, который выиграл, а того, который дрался долго.

— Саратов? — спросил он, не глядя на документы.

— Он самый, — ответил я.

— И как там? Всё ещё учат Родину любить?

— Учат, — сказал Серёга. — Но без фанатизма.

Сержант кивнул.

— Уже неплохо. Фанатики здесь не задерживаются.

Он показал койки, объяснил где что и исчез так же молча, как появился.

Серёга немедленно лёг, закинул руки за голову и уставился в потолок с видом человека, который уже всё решил и решение ему нравится.

— Знаешь, — сказал он, — а кровать вполне ничего.

— Ты лежишь три секунды.

— Трёх секунд достаточно. Я опытный.

С соседней койки приподнялся боец. Молодой, но с глазами старше лет на десять. Посмотрел на нас не враждебно, но оценивающе — как механик на двигатель, который ещё не знает, что его ждёт.

— Выпускники? — спросил он.

— Они самые, — сказал Серёга.

— Первый выход когда?