Александр Трусов – Люди и звери (страница 13)

Перед уходом я заглянул к Смолину и попросил посмотреть на досуге ксерокопии фотографий холодного оружия из дела «сатанистов». Он посмотрел на меня удивленно, но фотографии взял.

– Ты ведь, как будто, больше не занимаешься этим?

– Сам не знаю. Официально, по всей видимости, нет. Шеф сегодня потребовал дать задний ход по полной программе. А так.… Не отпускает что-то меня это дело.

Он кивнул, словно понимал толк в таких вещах.

– «Я взыщу и вашу кровь, в которой жизнь ваша, взыщу ее от всякого зверя».

– Что ты сказал?

– Первая книга Моисеева, – пояснил он. – Бытие, девятая глава.

– И что это значит?

Он пожал своими могучими плечами.

– Не знаю. Но кто-то, судя по всему, уже начал взыскивать звериную кровь.

– Следующие мы? – усмехнулся я, но Смолин не отреагировал, давая понять, что моя шутка глупа и неуместна.

Я попрощался и, уже поворачиваясь к двери, обратил внимание на лежавшую на столе у Смолина толстую книгу, на обложке которой был изображен сидевший на земле с прижатыми к телу коленями огромный каменный истукан. На заднем фоне виднелась полуразрушенная колоннада и изображение пирамиды с плоской вершиной. Интересно, с каких это пор Смолин стал увлекаться историей американского континента? Я уже собрался спросить его об этом, но он быстро прикрыл книгу бумагами и с сердитым видом указал мне на дверь.

К вечеру атмосферное давление снова упало, и город, когда я вышел из управления, встретил меня хлесткими уколами мелкого дождя. Застегнув молнию на куртке (плащ я, все-таки, ночью испачкал, так что визита в химчистку было не миновать), я пересек площадь и направился к ближайшему супермаркету.

Несмотря на начало октября, ощутимо похолодало. Петербург был выстужен пронизывающим ветром, и дождь, то усиливающийся до ливневых потоков, то переходящий в туманную морось, практически не прекращался. Солнечные дни были редким исключением. Я не мог припомнить такой же мокрой осени за последние несколько лет. Как и не мог заставить себя избавиться от тягостного ощущения безвременья и безысходности. Невозможность определиться с дальнейшими своими действиями по делу об убитых животных и странная апатия ко всему происходящему, охватившая меня в последние дни, угнетали меня и заставляли мучительно искать решение навалившихся проблем. Я понимал, что истерзанные собачьи трупы мешали мне и моей основной работе, но я не мог забыть о них ни на минуту, снова и снова возвращаясь в своих мыслях к этому ужасу. Я вглядывался в глаза жавшихся к дверям продуктовых магазинов или обнюхивающих мусорные баки жалких, промокших дворняг и тщетно искал в них ответы на свои вопросы. Каждая из них смотрела осторожным, затравленным взглядом, в котором не было даже надежды.

У Клопотовых меня уже ждали. Андрей принял мокрый пакет с какими-то подвернувшимися мне под руку консервами, нарезками сыра и сервелата и привлекательно звеневшими бутылками с водкой. Достав за горлышко вторую бутылку, он удивленно взглянул на меня и сочувственно поинтересовался:

– Что, сильно прижало?

– Лучше не спрашивай, Андрюша, – я прошел на кухню, по пути поздоровавшись с Мариной, его женой.

Судя по тому, как тщательно она красила свое лицо, вечер нам предстояло провести без нее. Ушла Марина минут через двадцать, после чего мы оба вздохнули с облегчением. Несколько лет назад Андрей неизвестно с чего приревновал ее ко мне, а после того, как меня бросила жена, так и вовсе стал волком смотреть, как будто считал, что моя сексуальная озабоченность способна подавить последние остатки нравственности. Марина, действительно, нравилась мне, но наше общение сводилось лишь к долгим разговорам о всякой чепухе и совместному распитию коньяка. Даже до легкого флирта дело не дошло. Мне это было не нужно, ей – тем более, так как она все-таки любила своего дурака. Со временем Андрей понял ситуацию и успокоился, но иногда, как мне казалось, он все-таки украдкой следил за нами, словно искал в этих подозрениях скрытое даже от себя удовольствие.

Выпив по стопке, мы, с молчаливого согласия, не делая паузы на закуску, тут же оприходовали по второй. Стартовали мы всегда одинаково.

– Я тут на днях читал про тебя, – повеселевший Клопотов раскладывал по тарелкам приготовленные Мариной деликатесы, по сравнению с которыми продукты, которые я притащил, выглядели жалкими объедками. – Пиар у тебя знатный.

– Знаю, знаю! – я подхватил вилкой маринованный корнишон. – Герой-убийца, спаситель девочек, и все такое. Бред собачий.

– Это уж точно, собачий. Только ни о каких девочках, да еще в связи с тобой там ничего не было. И ни слова о героизме. Статья называлась «Живодеры в милицейских погонах».

Я поднял голову и встретил его прищуренный, слегка насмешливый взгляд.

– С этого места поподробнее.

– Да не помню я уже. Будто бы ты прилюдно расстрелял собаку на глазах у изумленной толпы. После чего приказал убить беззащитных щенков. В общем, спровоцировал милицейский террор на улицах.

– Смешно, – мрачно произнес я, разливая водку.

– Ты правда их убил?

– Только одного, – я залпом выпил. – Они рвали девочку на части, чуть не перегрызли ей горло. Что мне оставалось делать? Ждать, когда они бросятся на меня?

– А зачем ты оправдываешься? Я тебя не осуждаю.

Я помолчал, задумчиво уставившись на бутылку. Выпитое еще не подействовало, а мне не терпелось поскорее отключиться от своих невеселых мыслей.

– Ты знаешь, я ведь действительно мог его не убивать. Ребенка отбили практически без моего участия. Выстрелив в воздух, я только отпугнул собак. А этот вожак… Он словно знал, что я могу выстрелить в любого из них. Ты бы видел его глаза. Я, наверно, действительно испугался. Я людей так не боялся, как этого пса.

– Так в чем же дело? Ты все сделал правильно.

– Не знаю. Тех нескольких человек, которых я в свое время отправил на тот свет, я не так жалел, как его. Они были подонки, мразь. Я до сих пор ненавижу их. Ненавижу за то, что из-за них был вынужден совершать смертоубийство. Но тогда я наказывал зло, а есть ли это грех?

Клопотов смотрел на меня, как мне казалось, с плохо скрываемым осуждением, словно воспринимал мои попытки реабилитироваться в собственных глазах с изрядной долей скепсиса.

– Я не думаю, что зло есть абсолютно объективное понятие. Нет такого человека, который бы мог сказать сам о себе: «Да, я знаю, что делаю зло, и буду так поступать всегда, потому что я негодяй». Людьми могут двигать самые непредсказуемые мотивы. Обида, спесь, зависть, гордыня. Эти чувства присущи каждому из нас. Каждому! И любой наш поступок можно обратить во зло или благо.

– Да, но только некоторым из нас все же что-то мешает делать гадости.

– Если бы все были одинаковыми, человечество давно бы уже обратилось в тлен.

– Человечество и так себя уничтожит с помощью политиканов и властолюбцев. Будет очередная Грузия, и мир взорвется.

– Я не об этом, – Андрей поморщился. – Война – это всего лишь разновидность саморегуляции биологического вида гомо сапиенс. Я имею ввиду, что одинаковые люди неинтересны друг другу. Отсутствует стимул для размножения.

– Понятно, – я кивнул, чувствуя, что хмелею. – Это один из ответов на вопрос, почему женщинам нравятся мерзавцы.

Я заметил, как напрягся Андрей. Господи! Да не имел я ввиду его Марину!

Возникла пауза, в течение которой мы успели почти полностью опорожнить первую бутылку.

– Знаешь, – я попытался сменить тему, – а ведь животные благополучно здравствуют на протяжении миллионов лет, хоть они и не являются носителями зла.

– Ты уверен? – он внимательно посмотрел на меня. – А сколько исчезло видов за последние сто лет? А сколько их исчезло задолго до того, как появились люди? Да и насчет того, что животные по сравнению с человеком более миролюбивые и незлые создания, я готов поспорить. Это для нас с тобой один зверь неотличим от другого, потому что мы тупые и слепые людишки, которые не в силах разобраться даже друг с другом, не говоря уже о том, чтобы хоть что-нибудь понять во взаимоотношениях животных. Но ведь они на самом деле разные! Возьми двух первых попавшихся кошек, и они будут отличаться не только внешностью, но и характером. Почему ты думаешь, что им чужды ревность, ненависть или любое другое проявление негативной энергии? Ведь мы же признаем за ними право на любовь, преданность и сострадание? Отчего мы наделяем их исключительно теми чертами, которые сами же и придумали? Собаки преданные, дельфины умные, львы благородные. А то, что, например, дельфины склонны к сексуальному насилию, а львы не брезгуют падалью, никого не интересует.

– Ты так договоришься до того, что у них и душа есть!

– А ты думаешь иначе? – он встал, вышел из кухни, некоторое время что-то двигал в гостиной, после чего вернулся с книгой в твердом переплете. Когда он положил ее на стол, на обложке я прочитал название: «История знаменитых животных».

– Сейчас, – он раскрыл книгу. – Здесь есть цитата из писания. Вот! «Участь сынов человеческих и участь животных – участь одна, как те умирают, так умирают и эти, и одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества перед скотом, потому что все – суета».

– И что это значит?

– Дыхание, дышать, душа. Все это взаимосвязано. Я где-то читал, что чистилище на самом деле выглядит совсем не так, как мы его себе представляем. На том свете нас будут судить животные, которые при жизни страдали из-за нас или были безмолвными свидетелями наших прегрешений.