Александр Трусов – Люди и звери (страница 12)

А еще через полчаса я пририсовал в блокноте еще один вопросительный знак и лохматую собачью морду. Сделал я это после того, как проштудировал протокол обвинительного процесса. На одном из заседаний кто-то заявил, что Заике и Кондрашову нельзя выдвигать обвинение в убийстве, совершенном с особой жестокостью, поскольку крепко заснувшая жертва преступления ничего не почувствовала. В ответ на это мать убитого, не сдержавшись, выкрикнула в лицо судье: «Даже собака не станет нападать на другую, если та лежит на земле!». При чем здесь была собака, и к чему было сравнивать зверя с убитым сыном, я так и не понял. Даже если это была просто метафора, то в свете недавних событий она приобретала прямо-таки зловещий оттенок.

Я перечитывал протоколы осмотров места происшествия, заключения патологоанатомов, рассматривал фотографии изуродованных трупов и обгорелых останков, и мне все сильнее хотелось выпить. Мне нужен был любой повод, чтобы не погружаться в размышления о природе зла и первопричинах жестокости. Не обладая глубокими познаниями в психоанализе, я, тем не менее, все больше склонялся к мысли о том, что протаргол мог быть задействован для обездвиживания собак не только из-за страха перед их яростью или с целью защиты от их укусов. Возможно, тот, кто всаживал шприц животным перед тем, как убить их, тоже не хотел быть жестоким? Во всяком случае, в собственных глазах? Возможно, он внушал себе, что парализованные животные действительно не чувствуют боли, закрывая глаза на то, что это был просто самообман?

Ответов на эти вопросы я не знал. И чем больше я задавал их себе, тем отчетливее понимал, что попросту вязну в паутине собственной беспомощности. Поэтому, сделав над собой усилие, я выкинул из головы все мешающие мне сейчас мысли и буквально заставил себя думать так, как это и положено старшему следователю.

Прежде всего, нужно было сравнить данные лабораторных анализов крови и тканей убитых сатанистами людей, трупы которых были эксгумированы десять лет назад, с результатами экспертизы найденных мной звериных трупов. Кроме того, совместное проживание в одной квартире двух мужчин (я имел в виду жильцов из квартиры Сосновской), и тот факт, что основными фигурантами дела сатанистов были гомосексуалисты, поневоле наталкивали на вполне определенные выводы. Может быть, я, конечно, ошибался, ведь обывательское мнение нередко путает мужскую дружбу с более близкими отношениями или, ханжески не замечая явную пошлость, ищет ее там, где ей и не пахнет, но в данном случае я все-таки предполагал, что мои подозреваемые были самые настоящие педики. А из этого следовало, что область поиска сужалась на несколько миллионов человек. Впрочем, я бы не рискнул назвать даже хотя бы приблизительное количество проживающих в Питере «голубых».

Более всего меня заинтересовали ножи. На подшитых в дело фотографиях их было около десятка. В основном это были кустарно изготовленные кинжалы для проведения обрядов с узкими, вытянутыми или кривыми лезвиями, клинки со специальными кровостоками, фигурными рукоятями и выгравированными изображениями животных, свастики и каббалистических символов. Но ни стилетов, ни каких-либо кинжалов необычного вида, с помощью которых можно было бы нанести обнаруженные Смолиным странные раны, я не увидел.

Я снова вернулся к материалам судебного процесса. Просмотрев их еще раз, я понял, что один из фигурантов дела, который увлекался старинным оружием, и из мастерской которого вышли использовавшиеся убийцами кинжалы, в принципе, отделался легким испугом. Несмотря на то, что он знал практически обо всех совершенных убийствах, суд ограничился тем, что дал ему только три года колонии за незаконное изготовление и хранение холодного оружия. Впрочем, и этот срок оружейному мастеру отбывать не пришлось, – практически сразу он попал под амнистию.

Я понимал, что без помощи Смолина в этом вопросе мне не разобраться. Как прекрасно понимал и то, что занимаюсь, по сути, абсолютно бесполезным делом. В течение вот уже четырех часов, которые я провел в архиве, я боялся признаться себе, что попросту напрасно трачу рабочее время. Шеф отдал недвусмысленные распоряжения, и мне следовало просто выполнить их. А вместо этого я продолжал цепляться за какие-то домыслы, словно надеялся, что, благодаря чуду, в последний момент все-таки смогу установить истину. Глупости и бред старого алкоголика. Ничего мне не добиться, и убиенные зверушки так и останутся неотомщенными.

Посмотрев на часы, я понял, что с проектом постановления о прекращении дела мне уже не успеть. Стрелки показывали двадцать минут четвертого. Тяжело вздохнув, я набрал номер приемной и, не веря своим ушам, узнал, что шефа срочно вызвали в Москву.

Слушая щебетание Светочки, шефской секретарши, я, к стыду своему, думал не о том, что, как минимум, до понедельника получил отсрочку, а о том, что сегодняшний вечер мне никто не помешает провести так, как мне хочется. Зная слабость шефа к поздним совещаниям и оперативным посиделкам, которые зачастую затягивались на несколько часов, я (да и мой кот тоже) уже давно привык к тому, что мой рабочий день нередко заканчивается поздним вечером. Сегодня же была пятница, и у меня не было никакого желания переводить свое личное время на неблагодарный бессмысленный труд. В моих планах была встреча с Андреем Клопотовым, старым, еще институтским товарищем, в обществе которого можно было оприходовать бутылку-другую с пользой не только для тела, но и для души.

Клопотов в свое время был достаточно известной в Ленинграде личностью. Лет двадцать назад в возрасте двадцати четырех лет он стал самым молодым начальником таможни Советского Союза, что, впрочем, ничуть не мешало ему успешно координировать внешнеэкономическую деятельность предприятий Северо-Западного региона и оставаться при этом более-менее порядочным человеком. Более того, после кремлевского путча 1991-го года и последовавшего за ним развала страны многие устояли исключительно благодаря его советам и помощи. Взяток, даже от подчиненных, он не брал, на компромиссы шел редко, с руководством ничем не делился, потому что было нечем, и, поэтому, за семь лет службы так и не вписался в систему межличностного общения и коррумпированных отношений таможенной структуры. Об этом я, кстати, знал не от него, так как он на эту тему распространяться не любил, а от приятелей из КГБ, а позже и ФСБ, у которых вся его жизнь была как на ладони. Доносов недоброжелателей и поклепов от обиженных коллег было, конечно, в избытке, но ни один из них, несмотря на неоднократные проверки из прокуратуры и Федеральной таможенной службы, так и не подтвердился.

Кроме того, своей независимостью и нежеланием прислуживать Клопотов не устраивал начальство. Однажды он без санкции руководства накрыл крупный канал контрабанды, курируемый фээсбэшниками, а через некоторое время вышел на банду, занимавшуюся нелегальным ввозом из Западной Европы ворованных автомобилей, поддельные документы для которых оформлялись с помощью начальника одной из таможен на западной границе. Я помнил это дело. Тогда полетели головы нескольких крупных чинов из Министерства внутренних дел и Федеральной таможенной службы.

Убрали Клопотова тихо и элегантно. По оговору первого заместителя, мечтавшего занять кресло начальника таможни, Андрея вызвали в Москву на аутодафе и сняли с должности, но не для того, чтобы освободить его место для амбициозного зама, а чтобы назначить вместо него какого-то родственника одного из руководителей ФСБ. Помыкавшись некоторое время в должности начальника управления по борьбе с контрабандой, Клопотов плюнул и ушел на вольные хлеба, работая с тех пор в должности то финансового директора, то вице-президента по внешнеэкономической деятельности различных коммерческих структур. Все это время, по его словам, он потихоньку мстил, может быть и несправедливо, государству, отобрав у него, благодаря различным финансовым схемам и ухищрениям при таможенном оформлении товаров, в общей сложности несколько десятков миллионов долларов в виде неоплаченных налогов и пошлин. Впрочем, особых дивидендов, кроме морального удовлетворения, ему это не принесло, поскольку его новые хозяева расплачивались с ним неадекватно его заслугам. Ничто не ценится так дорого и не оплачивается так дешево как мудрые советы.

Вернувшись в свой кабинет, я поначалу собрался позвонить давешнему блондину из отделения Колосова, но только покрутил в руках трубку и положил ее на рычаг. Даже несмотря на вчерашнее обещание, вряд ли он теперь появится у меня. Наверняка, после разговора с шефом Колосов запретил ему и близко подходить к управлению. А мне ужасно хотелось получить ответы на несколько не дававших покоя вопросов. Например, что бы со мной могли сделать, если бы я не показал служебное удостоверение? Почему блондин не стал ничего скрывать и доложил о происшествии начальству? И, самое главное, с каких пор милиция координирует деятельность по отстрелу бродячих животных? То, что уже наутро настолько влиятельное лицо, как помощник вице-губернатора, знало о том, что какого-то мента, якобы, ночью укусила собака, меня особо не беспокоило. Передаваемая людьми информация обладает удивительным свойством распространяться с огромной скоростью и самыми неожиданными способами. Блондин видел кровь на моей руке, узнал от «спецтрансовцев» о собаке, рассказал об этом Колосову, тот шефу, а уже от него об этом мог услышать и Жданович. Даже если это было и не так, шеф мог намеренно сгустить краски, чтобы обидевшим его сотрудника подонкам устроили хорошую взбучку.