Александр Трофимов – Списание с баланса (страница 2)

- Лёш, ты б нашёл себе кого-нибудь, - говорила ему Мария Степановна. - В деревне Катька Зотова свободная. Нормальная девка.

- Катька хорошая, но она другая.

- Другая - значит живая рядом. А твоя другая - она далеко и занята. Щи будешь?

Он ел щи. Думал. Ел ещё. И на следующей неделе снова чинил Ковалёвым забор.

Жизнь в деревне была устроена просто и беспощадно. Каждый знал своё место. Каждый знал о каждом всё. Секретов не было - только тайны, то есть вещи, о которых все знали, но вслух не говорили.

Глава 3. Хозяйство как форма медитации

Огород Мария Степановна вела по системе, выработанной за полвека и не поддающейся никакой логике, кроме собственной.

Грядки располагались не по науке, а по интуиции. Там, где «земля хорошо берёт», - огурцы. Там, где «земля тяжёлая» - картошка, ей всё равно. Морковка - у забора, потому что «ей надо к забору, она в темноте лучше растёт», что являлось агрономической ересью, но морковка почему-то действительно росла у забора лучше. Удобрение - только своё. Магазинное - «химия», от неё у Нюры помидоры горькие. Полив - из бочки с дождевой водой. Прополка - каждое утро, как зарядка.

Эта система работала. Огород давал столько, что каждый год она закатывала банки: огурцы, помидоры, кабачки, лечо, варенье клубничное, малиновое и из крыжовника с апельсиновой цедрой - деликатес, раздавала соседям на Новый год.

Погреб под домом был набит как библиотека: стройные ряды банок с самодельными этикетками, мешки с картошкой, свёкла, морковь, лук. Это был её банковский счёт - не в рублях, а в банках.

Зойка в этой системе занимала особое место. Зойка была козой с Характером - с большой буквы. Она отказывалась доиться по утрам, если за ночь ей снился плохой сон. Она лезла в огород, когда чувствовала, что за ней не следят. Она бодала Лёшку Синицына всякий раз, когда тот приходил чинить, и никогда не трогала никого другого.

- Ты её бойся, - объясняла Мария Степановна Лёшке. - Ты ей что-то сделал в прошлой жизни.

- Я в прошлую жизнь не верю, Стёпанна.

- А Зойка - верит.

Удой у Зойки был хороший: три-четыре литра в день. Молоко шло на творог, на сыр, на кашу, на питьё. Летом Мария Степановна давала молоко Нюре - у той было плохое давление, и врач сказал, что козье молоко помогает. Нюра сомневалась, но пила. Давление не снижалось, зато было что обсудить.

Зимой жизнь в деревне замирала. Снег заметал дорогу, магазин открывался через раз. Нюра приходила реже. Лёшка пропадал на шабашках. Дачники уезжали. Деревня сжималась до нескольких домов с огнями в окнах - как горсть угольков в кострище: маленько, но горят.

Мария Степановна зимой вязала, смотрела телевизор и читала. Книги брала в районной библиотеке раз в месяц: «Три нормальных, одну про войну и одну про любовь». Про любовь читала последней, перед сном. Засыпала быстро. Снились ей обычно огород и Коля - муж, умерший двадцать три года назад: тихий, молчаливый, с запахом табака и машинного масла. Во сне она его ни разу не спросила, каково ему там. Просто сидели рядом. Этого хватало.

Глава 4. Витька

Витьку она схоронила пять лет назад. Пятьдесят один год ему было. Пятьдесят один - это же ещё жить и жить. Но он не захотел. Вернее, он хотел - просто делал это неаккуратно, с помощью всего, что горело и имело градус.

Витька был умный. Это первое, что она всегда говорила о нём - «умный». Потому что он действительно был умным: читал запоем, в школе учился без усилий на четыре и пять, мог решить в уме любую задачу и починить любой механизм. Руки у него были золотые. Голова тоже. Только вот применить их было некуда - деревня, восьмидесятые, потом девяностые, потом двухтысячные, а в каждом десятилетии своя катастрофа.

Он уехал на Север в 1990 году - на вахту, на буровую. Писал редко, но приезжал - раз в год, иногда чаще. Привозил деньги, конфеты и запах чужих мест. Мария Степановна стирала его куртку, варила борщ, и три дня было хорошо.

Потом буровую закрыли. Потом была другая работа. Потом - другая. Потом - никакой. А водка осталась.

Она знала, что он пьёт. Не сразу, но узнала. Приехал однажды с трясущимися руками и таким взглядом, что она поняла: это не усталость. Это что-то другое. Она ничего не сказала - только сварила борщ. Положила ему три куска мяса вместо двух.

Может, надо было сказать. Может, не надо было. Она думала об этом все эти годы и так и не решила.

Когда позвонили из Сургута и сообщили, что Виктор Николаевич Клубков умер в общежитии от сердечной недостаточности, она положила трубку, вышла в огород, присела на корточки у грядки с огурцами и долго смотрела на землю. Земля была сырая, пахла прелью и новым ростом.

- Ну, Витька, - сказала она земле. - Что же ты.

Больше ничего не сказала. Привезла его и похоронила рядом с Колей - слева. Было и для нее место. Она давно договорилась с батюшкой: «Чтоб сын между нами лежал».

Отец Геннадий тогда произнес: «Мария Степановна, вы сильная женщина». Она ответила: «Отец Геннадий, я не сильная. Просто некогда было слабой быть».

После Витьки деревня стала совсем тихой. Та тишина, которая бывает, когда понимаешь: ждать больше некого. Некому приехать с запахом чужих мест и трясущимися руками, которые всё равно - золотые. Зойка в ту зиму давала молока меньше обычного. Козы тоже чувствуют.

Глава 5. Диагноз

В районную больницу она поехала в первый день ноября. Не из-за диагноза - из-за давления. По пути зашла на флюорографию: «Раз уже приехала, чего зря ездить».

Флюорографию сделали. Потом попросили подождать. Потом позвали к врачу. Саша Попов отвёл глаза. Сказал, что на снимке затемнение, отправили по телемедицине в областной онкоцентр. Пришёл ответ. Заключение подписано заведующим отделением лучевой диагностики. «Множественные очаговые тени, подозрение на mts в лёгкие. Прогноз неблагоприятный».

Саша Попов встретил её с видом человека, которому предстоит сообщить неприятное. У него было такое лицо всегда, когда он смущался: нос краснел, уши тоже, и он начинал говорить быстро, перебивая сам себя. Мария Степановна сидела и слушала. Смотрела на него. У Саши Попова были голубые глаза - как у его матери, только у той голубые были весёлые, а у него сейчас - виноватые.

- Саш. Ты сколько слов наговорил, а я поняла одно. Сколько мне осталось? – спросила она ровным голосом.

- Три... может быть, четыре месяца. Может, чуть больше. Это очень индивидуально.

- Ясно. До огурцов не доживу.

- Я понимаю, что это...

- Не понимаешь. Не надо понимать. Ты молодой. - Она встала. - Рецепт от давления продли. Всё равно, наверное, пить надо. Для порядку.

Он продлил рецепт. Она взяла бумажку. Положила в сумку. Вышла.

В коридоре достала сигарету. Закурила.

«Ну и ладно», - подумала она. - «Главное, чтоб не больно было».

Потом подумала ещё.

«Нет, не это главное. Главное - чтоб не зря».

В автобусе, сорок минут до деревни, она думала и считала. Три месяца - это девяносто дней. Девяносто завтраков. Девяносто раз покормить Зойку. «А зачем?» - спросила она себя. - «Зачем девяносто раз одно и то же?»

И вот тут - впервые в жизни - она почувствовала что-то странное. Не страх. Не грусть. Что-то похожее на лёгкость. Как если бы кто-то снял с плеч мешок, который она несла всю жизнь и уже перестала замечать, что несёт.

- Ну что ж, - решила она для себя. - Значит, надо использовать каждый как последний.

Как именно - она пока не знала. Но подозревала, огурцам в ее планах не место.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ЛИКВИДАЦИЯ

Глава 6. Смета

Дома она первым делом налила чаю. Поставила пряники. Достала тетрадь в клетку. Взяла ручку.

Написала сверху: СМЕТА НА ЖИЗНЬ. Зачеркнула. СМЕТА НА ОСТАВШЕЕСЯ. Тоже не то. Написала: БЮДЖЕТ. Это было правильное слово.

Итого, если дом продать за миллион: дом - 1 000 000, Зойка - 7 000, куры - 3 000, похоронные деньги из банки под половицей - 60 000, матрасные накопления - 70 000. Итого: 1 140 000 рублей.

Она посмотрела на цифру. Потом надела очки. Посмотрела ещё раз. Миллион сто сорок тысяч. Это много. Для неё - очень много. Всю жизнь на пенсию жила - двенадцать тысяч в месяц. А тут - почти сто пенсий сразу.

- Ого, - она даже присвистнула вслух.

Зойка в хлеву что-то ответила.

- Не тебя спрашивают.

Она поделила на девяносто дней. Получилось двенадцать тысяч шестьсот шестьдесят шесть рублей в день. «Почти тринадцать тысяч», - пробормотала она. - Двенадцать тысяч в месяц у меня было - а тут за один день.

- Это ж как надо потратить, - пробормотала она. - Чтоб за девяносто дней - миллион сто тысяч?

Она ни разу в жизни не тратила двенадцать тысяч в день. Двенадцать тысяч в месяц тратила - и то с трудом. Последняя большая покупка - электрическая грелка за восемьсот рублей. Пятнадцать лет назад.

«Но на что?» - подумала она.

Она всю жизнь смотрела телевизор. Там показывали другую жизнь: рестораны, отели, магазины, города. Там была Москва - с Кремлём, который она видела только на шоколадной коробке. Она никогда не была в Москве. Никогда не ела в ресторане. Никогда не видела море. Список был длинный. Длиннее, чем она думала.

«Вот и план», - решила она. - «Буду тратить на то, что никогда не делала. Пока не кончатся деньги или пока не кончусь я. Что раньше».

Она взяла новый лист тетради. Написала сверху: СПИСОК «НИКОГДА НЕ». И начала писать.