Александр Трофимов – Списание с баланса (страница 1)
Александр Трофимов
Списание с баланса
ПРОЛОГ: НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ЛЮДЯХ, КОТОРЫЕ УМЕЮТ УМИРАТЬ
Есть люди, которые умирают красиво. По всем правилам. Сначала долго болеют - тихо, покорно, не причиняя неудобств близким. Потом принимают причастие. Прощаются. Говорят нужные слова: «Я вас всех люблю», «Живите дружно» и «Не забывайте поминать». Всё чинно, организованно. Похороны оплачены заранее. Платье выбрано. Соседи предупреждены. Умирание по регламенту - красивое, правильное, никого не обременяющее.
Мария Степановна Клубкова умирать правильно не умела.
Она вообще ничего не умела делать правильно - если под «правильно» понимать «как принято». Она родила Витьку стоя - в буквальном смысле: встала с кровати за минуту до схваток, потому что решила проверить, не убежало ли молоко на плите, и ребёнок появился на свет прямо на кухне, на половике в ромашку. Акушерка Нинель Борисовна потом говорила всем, что «у Клубковой даже роды не по-людски», но без злобы - с уважением. Мария Степановна похоронила мужа в синей рубахе («Коля в чёрном выглядел как директор похоронного бюро, ему не шло»), а Витьку - в его любимой клетчатой фуфайке. «Пусть тепло ему будет», - сказала она на все возражения, и никто не посмел спорить.
В деревне Клубкову уважали и побаивались одновременно. Это редкая комбинация. Обычно либо одно, либо другое.
Когда районный врач Саша Попов - она нянчила его в детстве, буквально, когда Галина Николаевна выходила в столовую - сказал ей в ноябре про «метастазы» и «три-четыре месяца», Мария Степановна не заплакала. Она достала из кармана пальто сигарету - одну из двух, которые курила в месяц, в «стратегически важных ситуациях», - закурила прямо в коридоре поликлиники и выпустила дым в потолок.
Саша Попов сделал вид, что не заметил. Умный мальчик. Вырос.
- Значит, до лета не доживу, - сказала она. - Новый сорт огурцов хотела посадить весной. Жаль.
- Мария Степановна, я понимаю, что это тяжело...
- Тяжело? - Она посмотрела на него поверх очков. - Саш, я в сорок третьем году замёрзшую картошку на поле подбирала. Вот это было тяжело. А это - так. Плановая проверка. Только результаты нехорошие.
Она затушила сигарету о батарею. Встала. Поправила платок.
- Спасибо, что сказал сам. Другой бы юлил. Ты молодец.
И ушла.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ЗЕМЛЯ
Глава 1. Деревня как она есть
Деревня Малые Вётлы Костромской области состояла из сорока трёх домов, одной колонки (из которой вода шла через раз), двух магазинов (один назывался «Продукты» и продавал преимущественно водку и просроченный зефир, а второй назывался «Всё для дома» и продавал всё, кроме того, что нужно для дома), православного храма в состоянии вечной реставрации и восьмидесяти семи жителей разной степени сохранности.
Жители делились на три категории: коренные (те, кто остался и никуда не собирался), дачники (те, кто приезжал на лето и строил заборы выше человеческого роста, как будто деревня им чем-то угрожала), и бывшие (те, кто уехал в города и возвращался раз в год с кофе в капсулах и советами, как надо жить).
Мария Степановна относилась к коренным. Более коренной в деревне не было никого. Её прадед корчевал здесь лес, дед строил дом, отец восстанавливал его после войны, и она сама семьдесят восемь лет прожила на этом клочке земли, ни разу не усомнившись, что другой жизни нет и быть не может.
Ну или почти не усомнившись. Один раз все - таки было.
В шестьдесят первом году, когда колхоз отправил её на курсы бухгалтеров в Кострому и она провела в городе три дня, ходила в кино каждый вечер, ела в столовой котлеты с гарниром за сорок две копейки. В воскресенье, сидела она на скамейке у набережной Волги и думала: «А может, остаться?» Подумала. Посидела. Посмотрела на реку. Потом встала, пошла на автостанцию и поехала домой, потому что там она была нужнее.
Так всегда бывает в деревне. Всегда найдётся что-то, что невозможно бросить. Корова, огород, дом с протекающей крышей, старая мать или просто привычка - то незаметное, липкое, родное, что держит крепче любых цепей.
Дом Марии Степановны стоял на краю деревни, у самого леса. Пятистенок из листвяка, поставленный дедом в тридцать восьмом. Дед строил на века: стены были такими толстыми, что зимой в доме было тепло, как в медвежьей берлоге, а летом - прохладно. Крыша трижды перекрывалась: в пятидесятом, в семьдесят пятом и в двухтысячном - последний раз уже сам Витька лазил по стропилам, матерился и падал, но перекрыл. Витька вообще много чего умел руками, пока руки были свободны от бутылки.
За домом шёл огород - шесть соток, ровных, как страница тетради в клетку. Потом картофельное поле - ещё десять соток. Баня, стоявшая немного криво (это тоже Витькина работа), и хлев, где жили коза Зойка и десяток кур с петухом. Куры были старые и опытные, каждая с биографией, которая заслуживает если не отдельного романа, то, как минимум, обстоятельной брошюры.
Каждое утро Мария Степановна вставала в пять. Не потому что надо было. А потому что за семьдесят лет организм разучился спать дольше - тело само поднималось, как пружина, независимо от времени года и самочувствия.
Она выходила на крыльцо. Смотрела на небо: если красное - к ветру, если серое - к дождю, если ясное - слава богу, сегодня без сюрпризов. Потом шла в хлев, разговаривала с Зойкой: «Здравствуй, дрянь. Опять на меня так смотришь? Поела бы лучше». Зойка зыркала янтарными зрачками осуждающе и ела хлеб с солью, который Мария Степановна приносила специально - Зойка «Бородинский» уважала. Потом кормила кур. Потом шла в дом, ставила чайник и начинала день.
День был всегда похож на предыдущий. Огород. Стряпня. Новости по телевизору. Вязание. Снова огород. Снова новости. Зойка. Куры. Сон.
Это называется жизнь.
И в этой жизни не было ничего лишнего. Но иногда, особенно зимой, когда метель заметала крыльцо и снег лежал неподвижно и безмолвно, как большой белый лист, она садилась у окна и думала: «А что было бы, если б я тогда осталась в Костроме?»
Потом Зойка стучала копытом в хлеву, и она шла ее кормить.
Глава 2. Соседи, без которых деревня - не деревня
Главная соседка Марии Степановны называлась Нюра. Точнее, Анна Феоктистовна Пряхина, но «Феоктистовна» давно никто не выговаривал, так что - просто Нюра. Семьдесят четыре года, вдова, пять кур, один кот Борман (назвала в честь Мартина Бормана - она увидела «Семнадцать мгновений весны» и нашла Бормана «симпатичным», историческая ирония её не смущала), и характер, который можно было описать одним словом: «ой».
Нюра приходила к Марии Степановне каждый день в девять утра. Стучала три раза. Заходила, не дожидаясь ответа - ключ хранился под ковриком, это знали все. Садилась за стол. Говорила: «Ну, как ты?» - и, не дожидаясь ответа, начинала рассказывать всё, что произошло в деревне за последние двадцать четыре часа.
А в деревне всегда что-нибудь происходило.
Вот, например, в прошлую среду дачники с соседней улицы - молодая московская семья Ковалёвых: муж Денис (работал «в IT», что бы это ни значило), жена Алина (работала «в маркетинге», что значило ещё меньше) и девочка Соня пяти лет, которая боялась всего, включая коз и земли как таковой, - поставили за одну ночь новый забор. Не обычный, а из металлопрофиля, синего, высотой два метра. Забор перекрыл вид Нюры на дорогу.
- Стёпанна, ты понимаешь?! Я сорок лет из окна дорогу вижу. А теперь - синяя железяка! Я теперь как в тюрьме! Буду жаловаться!
- Нюр, куда жаловаться-то?
- В администрацию. Или в суд. Или в газету. Или вот - в ООН есть же? Там права человека. Я читала.
- Читала где?
- Ну, по телевизору показывали.
У Нюры была своя история, которую деревня знала, но вслух не обсуждала. Нюрин покойный муж, Савелий Андреевич Пряхин, в последние годы жизни был влюблён в учительницу Клавдию Игнатьевну из соседней деревни. Открыто, по-стариковски бесстыже. Приходил с яблоками. Нюра знала. Нюра молчала. Когда он умер, Клавдия Игнатьевна плакала на похоронах громче вдовы. Нюра посмотрела на неё и сказала только: «Клав, не реви. Он и тебя любил. Это не плохо». И всё. Больше ни слова. Это называется достоинство. В деревне оно тоже бывает.
Помимо Нюры в деревне был отец Геннадий - священник храма Успения Богородицы, который находился в состоянии вечной реставрации с 1992 года. Маленький, круглый, с бородой, которая росла в стороны, а не вниз, что придавало ему вид удивлённого ёжика.
- Отец Геннадий, а там есть что-нибудь? Ну, после?
Он долго пил чай. Взял ещё кусок пряника. Пожевал.
- Мария Степановна, если б я точно знал - мне б на земле делать нечего было. Весь интерес в неизвестности.
- Значит, не знаете?
- Верю. А это разные вещи.
- Ну, значит, я тоже поверю, - сказала она. - За компанию.
Ещё был Лёшка Синицын - тридцать пять лет, единственный молодой житель деревни круглогодичного проживания, тракторист и разнорабочий. Лёшка чинил Марии Степановне забор, крыльцо, электричество и всё остальное, что ломалось. Она платила ему щами и картошкой. Он принимал эту плату без возражений, потому что готовила она, по его словам, «как в кино, только лучше».
Лёшка был влюблён в Алину Ковалёву, жену дачника из IT. Безнадёжно, молча и с таким постоянством, что это уже напоминало не чувство, а профессию. Алина смотрела на Лёшку с вежливым безразличием московской женщины, которая не понимает, зачем вообще существуют трактористы, если хлеб и молоко продается в магазине. Лёшка чинил её синий забор и молчал.