Александр Трофимов – 5642 метра над собой (страница 1)
Александр Трофимов
5642 метра над собой
ПРОЛОГ
5 642 метра. 14 августа. 10:14
На западной вершине Эльбруса ветра нет. Есть дыхание горы, низкое, утробное, всепроникающее, рождающееся в гигантской каменной чаше седловины
Между Западной и Восточной вершинами, воздушные потоки сталкиваются лоб в лоб, закручиваются в спираль и вырываются к высшей точке Европы, усилившись до звенящего, потустороннего крещендо. Это голос пространства, звук запредельной пустоты, которая начинается сразу за ослепительной кромкой снега и уходит в чернильную синеву стратосферы.
Здесь, на высоте пяти с половиной тысяч метров, воздух сух, как прокалённый песок, и колюч. В нём почти нет жизни для человеческих лёгких, но есть хрустальная чистота, из-за которой мир обретает нереальную чёткость. Далёкие хребты, лежащие на сотню километров вокруг, кажутся нарисованными тушью: резкие, зубчатые линии на грани ослепительного света и абсолютной тени. Закавказские равнины, покрытые дымкой, проступают смутным миражом - воспоминанием о другом мире, где есть тепло, зелень и воздух, которым можно надышаться.
Андрей Соколов стоит на вершине, широко расставив ноги в жёстких высокогорных ботинках, и по его обветренному, обожжённому ультрафиолетом лицу текут слёзы. Он не чувствует их. Кожа на щеках давно потеряла чувствительность. Двадцатидвухградусный мороз - это только то, что показывает термометр. С учётом ветра, который здесь никогда не стихает, температура ощущается как все минус сорок. За сорок минут, прошедших с момента, когда он ступил на вершинное плато, этот ледяной ветер превратил его лицо в тугую онемевшую маску. Он ощущает только как влага застывает кристалликами в уголках век, как эта ледяная тяжесть холодит скулы, словно к ним приложили серебряные монеты.
Это безмолвный, тектонический плач, который идёт не из глаз, а откуда-то из самой сердцевины, из потаённого места в груди, чуть левее сердца, которое восемь долгих месяцев назад пронзила одна фотография в ленте новостей. Фотография человека, стоявшего точно так же.
Боль в теле никуда не делась, она перестала быть главной. Ноет каждая связка, каждый сустав, каждая мышца, о существовании некоторых сорокатрёхлетний менеджер по логистике, еще совсем недавно и не подозревал. Ноги, прошагавшие несколько часов подряд в пластиковых ботинках, гудят и вибрируют. Лёгкие горят от ледяного разреженного кислорода. Каждый вдох - маленькая победа.
Но боль где-то на периферии. Главное - тишина. Тишина, которая громче всего, что он слышал за сорок три года. Она плотная, звонкая, сотканная из гула ветра и биения собственного, измученного, но живого сердца. В этой тишине нет места вчерашнему дню. Нет душной переговорной. Нет планёрки у вечно недовольного Максимова. Нет ипотеки, кредита за «Киа» и сломанного замка в бардачке.
Есть только ветер, поющий ему свою бесконечную песню. И ослепительная равнина, ниспадающая крутыми склонами прямо в молочное море.
Сейчас облака стелются под подошвами его ботинок. Их верхняя кромка подсвечена розовым утренним солнцем, и они кажутся невозможно тёплыми, почти живыми.
Андрей стоит выше облаков. Выше суеты, выше привычного мира, выше самого себя, того прежнего, диванного. И от осознания - не гордости, нет, гордость осталась где-то на последних метрах скал Пастухова, а от щемящего чувства обретения чего-то очень давно потерянного, слёзы текут всё сильнее, беззвучно растворяясь в заиндевевшей балаклаве.
Он достаёт из нагрудного кармана маленький, холодный, чёрный с белыми прожилками камень. Он подобрал его на высоте 4700 метров. Снимает верхонку, нестерпимый холод обжигает пальцы за считанные секунды. Андрей садится на корточки и медленно, почти ритуально кладёт камень на снег в центре вершинного плато. Рядом с десятками таких же скромных подношений - монет, фотографий, выцветших флажков. Отныне и его часть навсегда останется здесь. Взамен гора оставила свою часть в нём.
Сквозь ледяную пелену, сквозь гул ветра, он вспоминает жёлтое пятно над кухонной плитой. Оно было там месяцами, как молчаливый укор, как символ всего, что он откладывал «на потом». Теперь он знает: закрасит. Обязательно закрасит.
В двадцати шагах от него, окутанный облачком пара, стоит Руслан. Их гид.
- Гора - не стадион, - говорит он, не поворачиваясь. - Не место, где ставят рекорды. Гора - зеркало. Смотришь в него, а видишь себя.
Руслан бросает взгляд на часы. Десять минут. Он дарит им десять минут здесь, на крыше Европы. Его негласный, щедрый подарок.
Через десять минут Руслан подаст знак. Короткий кивок. И Андрей, разжав кулак и оставив камень на снегу, навсегда изменившийся человек, начнёт долгий спуск.
Глава 1. Жизнь в горизонтальном положении
Андрей Николаевич Соколов просыпался ровно в 7:15 утра, по вбитому в организм одиннадцатью годами офисной службы.
За окном, во дворе-колодце, жизнь была немного более реальной. Михалыч, пенсионер с первого этажа, выгуливал свою таксу Лорда, длинное, как сарделька, невозмутимо-философское создание. Дворничиха тётя Зина подметала пыль. Воробьи купались в луже у трансформаторной будки. Обычная жизнь обычного спального района, где ничего не происходит и, кажется, уже не произойдёт никогда.
«Надо бы выйти погулять после работы», - думал Андрей, стоя над раковиной с кружкой чая.
После работы он не гулял. После работы он ел ужин под аккомпанемент телевизора и ложился на диван.
Диван был большой, светло-серый, с электрическим механизмом реклайна. Дорогой, купленный пять лет назад в кредит.
- Инвестиция в качество отдыха, - сказал он тогда Наташе, и она засмеялась, шутливо толкнув его в плечо. Сейчас диван оправдал все инвестиции. Он принял форму тела Андрея. Андрей подозревал, что, если он вдруг исчезнет, диван сохранит его отпечаток навсегда. Как след динозавра в юрском глинозёме. Только менее почётно.
Рост - метр восемьдесят два. Вес - девяносто шесть килограммов. Двое детей: Антон, пятнадцать лет, угловатый подросток, увлечённый MOBA-играми, и Маша, одиннадцать лет, рыжая, шустрая, с россыпью веснушек на переносице, единственный человек во вселенной, который говорил ему «папа, ты лучший» без всякого повода, пробегая мимо в прихожей.
Маша говорила это, потому что верила. Андрей не верил. Он давно не думал о себе словом «лучший». Он думал о себе словами «нормально», «справляюсь», «в общем, ничего».
В тот вечер, который всё изменил, он лежал на диване с телефоном в руке. Был конец октября, за окном моросил противный мелкий дождь. На кухне Наташа гремела посудой, в ритме этого звона слышалась усталость. Антон сидел за компьютером. Маша спала, обнявшись с медведем, у которого было оторвано одно ухо. Телевизор показывал что-то про ремонт квартиры на каком-то острове.
Андрей скроллил ленту. Дефицит бюджета балтийского муниципалитета. Кот, который три дня прятался в стиральной машине. Пост Лёхи Зарубина, тот делал ремонт и выкладывал семь фотографий кухонной столешницы. «Подсветка снизу - это не понты, это образ жизни», - написал Лёха. Андрей читал это, и в висках начинала пульсировать тупая боль - не от раздражения, от бессмысленности. И тут палец замер на полпути к свайпу.
Фотография остановила его, как удар тока. Ослепительно-белая вершина. Небо такой пронзительной, кобальтовой синевы, какой не бывает внизу, цвета, который он видел последний раз в детстве. И на переднем плане человек в оранжевом, словно факел, пуховике. Он стоял, подняв руку в неуклюжем, толстом от перчаток кулаке. Лица не было видно за лыжной маской, но в фигуре, в победном жесте читалась такая чистая, незамутнённая радость, что у Андрея защемило в груди. Подпись гласила: «Эльбрус, западная вершина, 5642 м. 12 часов подъёма. 44 года. Первый раз в горах. Можно».
Сорок четыре года. Первый раз. Можно. Денис из Новосибирска был старше него на год. Один год, а уже стоит на вершине.
Андрей отложил телефон экраном на живот, словно боясь обжечься. Уставился в потолок. Там виднелась тонкая, как паутина, трещина. Он видел её сотни раз, но не замечал. Потом взял телефон снова.
И в голове зазвучал голос. Хрипловатый, надрывный, с той особой, берущей за душу интонацией. Высоцкий.
«Лучше гор могут быть только горы, на которых ещё не бывал...»
Андрей замер. Он не слышал этой песни лет двадцать. Она всплыла откуда-то из глубин памяти, как старая пластинка, которую находишь на антресолях. Гитара, рубленая мелодия, и слова, от которых вдруг перехватило горло. Он лежал и смотрел на фотографию, а в ушах звучало: «Кто здесь не бывал, кто не рисковал - тот сам себя не испытал...»
Ведь он никогда не бывал. Никогда не рисковал. Никогда сам себя не испытывал. Вся его жизнь была чередой безопасных, выверенных решений. Он выбирал не лучшее, он выбирал наименее рискованное. И что в итоге? Диван. Жёлтое пятно над кухонной плитой, которое не закрашено уже полтора года. «Сделаю потихоньку». А где-то там, на высоте пяти с половиной километров, стоял обычный мужик, продавец автозапчастей из Новосибирска, и улыбался, глядя на мир сверху вниз.
Андрей отложил телефон и посмотрел на потолок. Вон Вадик из соседнего отдела, год назад купил «Харлей». Дорогой, тяжёлый, с рёвом, от которого у бабушек на лавочке прихватывает сердце. До этого Вадик ездил на «Логане» и боялся скорости. А теперь каждые выходные кожаная куртка, бандана, маршрут в никуда. Говорит, только на трассе чувствует, что жив. Жена переживает. А он всё равно садится.