Александр Трапезников – Из тени в свет; Очередное заблуждение (страница 41)

Кофе был превосходным. Бортников продолжал:

— Существует малоизвестный, в отличие от пакта Молотова-Риббентропа, пакт Молотова-Хисса, заключенный в 1944–1945 годах на конференциях Объединенных Наций в Думбартон-Оксе и Сан-Франциско. Их патронировал будущий губернатор Нью-Йорка и вице-президент США Нельсон Рокфеллер. Этот пакт стал щелчком по носу политической «элите» США. Отныне ей не следовало совать этот самый свой нос в дела народов СССР и стран Восточной Европы, как, впрочем, и Москве в «британский» Иран и «американскую» Саудовскую Аравию. Здесь я позволю сделать одно лирическое отступление.

— Сделайте, если вам так уж этого хочется, — милостиво разрешил Муромцев.

— Свой первый серьезный опыт революционной борьбы Иосиф Джугашвили приобрел, выступая против клана Ротшильдов, спонсоров мировой революции. Именно в Закавказье к Сталину пришло практическое понимание истинного талмудизма и нюансов нефтяной войны, которые стали главными причинами «великих потрясений» двадцатого века. Оттуда же — неприятие космополитизма и перманентной революции — троцкизма.

«Если он так же интересно читает лекции в Высшей школе ФСБ, то надо как-нибудь непременно туда заглянуть», — подумал Муромцев.

— Однако первые же революционные события на Кавказе отрицательно сказались на нефтяном бизнесе. И если предприятия Нобеля не столь сильно страдали от большевиков, то о хозяйстве Ротшильдов такого не скажешь. Главной задачей Ротшильдов в России в конце девятнадцатого века являлось установление контроля над нефтяными месторождениями Баку. И они этого добились, превратив попутно древний город в «символ нового времени» — Вавилон… Вот так «либералы» запускали в Россию международных спекулянтов и капитал, который стал впоследствии финансовой основой свержения законной власти — русского самодержавия.

— Какой же вывод напрашивается?

— А такой. В период своей деятельности на Кавказе Сталин фактически боролся не столько с самодержавием и местными «буржуйчиками», сколько с представителями иностранного капитала, Ротшильдами, для которых главной задачей на тот момент как раз и было — свалить это самое самодержавие. При первом же взгляде на эту, не умещающуюся ни в какие рамки историческую фигуру бросается в глаза его необычайная целеустремленность, внутренняя сила и спокойное достоинство. А также неиссякаемая уверенность в своем высоком предназначении, особой миссии в мире.

— То есть он не был истинным революционером?

— Нет, скорее уж «контрой». Он действовал всегда целесообразно, в интересах большинства, развивая в этом смысле «традиции русского большевизма». Я бы даже сказал: не большевизма, а нашего врожденного максимализма в неприятии рабства и несправедливости, служения «золотому тельцу». Это вернее. Его обвиняют в том, что он был «посланником ада», «демоном во плоти», хитрецом из отряда «трижды проклятых». Но мы считаем, что это, напротив, — «Бич Божий», «Правый разбойник», «Савл, ставший Павлом».

— Опять «мы»? — спросил Муромцев.

Афанасий Никитич несколько смутился и вынужденно ответил:

— Ну, мы — ветераны спецслужб, дачники в Петелинке. Старики, одним словом. Сталинисты. Даже больше в шутку, чем всерьез, общественный комитет такой на даче создали. Заняться-то все равно большинству нечем.

— И вы там, конечно, председатель?

— Не я. Буданов.

Они вышли из кафе и стали прогуливаться по Тверскому бульвару, направляясь в сторону Лубянки.

— Так кем же он был, этот, как называл его Ленин — «чудесный русский грузин»? — спросил Петр Данилович. — Ваше мнение?

— Он был умнейшим аналитиком, опередившим свое время минимум на два поколения, отвергнувшим «Вавилонский проект» покорения мира. Он отрицал его ветхозаветную составляющую в части служения мамоне и поклонения Ваалу, а также претензии на «богоизбранность» жреческой касты, под незримым руководством которой и сейчас совершается перманентная мировая революция… И учти, если бы победил Троцкий со своими присными, то мы бы уже давно оказались на самом деле «винтиками». Все стали бы «трудовой армией» для темных сил.

— Это даже не оспаривается.

Некоторое время они шли молча. Потом Афанасий Никитич продолжил:

— Однако ситуация, к сожалению, радикально поменялась после ухода Сталина из жизни. Ему, конечно же, «помогли» это сделать.

В беседе с Бортниковым пролетело уже несколько часов. Но Муромцев нисколько не жалел о потраченном времени. Напротив, этот день он начинал считать очень удачным для себя.

Многое становилось понятным. И не только в психологическом портрете Тортошина. В скрытых пружинах мироздания. Картина определилась полностью. Тайные связи прояснялись. Но и это было еще не все. Афанасий Никитич продолжил:

— У России, с одной стороны, появляется уникальный шанс: сыграть в глобальной Большой игре вместе с Рокфеллерами — партнером временной значимости, который сегодня сам жизненно заинтересован в консолидированной и сильной России. Что будет завтра — уже другой разговор: это — политика, в которой, наряду со стратегией, существует и тактика, и компромисс… С другой стороны, реализации этого шанса будет всячески препятствовать агентура Ротшильдов. Ибо в их стратегии Российская Федерация должна быть расчленена, как того добивался Горби.

— Но России требуется, конечно же, новая элита — национальная, а не компрадорская.

— Да.

— Начиная разговор о Профессоре, мы вышли вон на какие масштабы! — усмехнулся Муромцев. — Но так или иначе все взаимосвязано.

— Конечно, — согласился Бортников. — Финансовый кризис в нашей стране может быть начат в любое время. Сошлюсь на данные нашей внешней разведки: каждый месяц в каком-нибудь ресторане на Уолл-стрит собираются руководители девяти мировых банков. И каждый месяц эти девять человек принимают решения, касающиеся шести миллиардов людей: каким будет процент безработицы в мире, сколько умрет от голода, какие правительства будут свергнуты, и так далее. Это респектабельные преступники, но они влиятельнее любого мирового политического лидера. У них реальная власть — власть денег.

— О том же мне говорил и Егоршин в Северной Фиваиде.

Бортников усмехнулся.

— Да это я объяснял Илье Гавриловичу, а он уже, наверное, пересказал своему ученику и твоему приятелю.

— Меня интересует вопрос: Ротшильды и Рокфеллеры — это последняя линия влияния, о которой мы знаем, или за ними еще кто-то стоит?

— Вопрос очень занятный. Сами факты говорят о том, что мировое правительство — это тот горизонт, который удаляется по мере приближения к нему. А что за ним? Этого никто не знает, можно только догадываться. В то же время мир действительно держат за горло несколько групп или кланов, сплоченных в кластеры. Они имеют неограниченные возможности. У них на поводке целая свора цепных псов. Это власть, собственность, СМИ, прикормленная наука, масс-культура, тотальная слежка, о которой нам поведали Сноуден и Викиликс, — да мы и без них знали! — а еще суперсовременное оружие, в том числе и бактериологическое, и даже такое, о котором мы еще не догадываемся. И, когда нужно, они спускают гончих псов на лис. То есть на неугодные им государства и народы…

— А когда вы видели Тортошина в последний раз? — задал главный для себя вопрос Муромцев.

— Когда? Дай вспомнить. Да месяца четыре назад. Он вдруг позвонил, я и приехал.

— А куда?

— На природу, — коротко ответил Афанасий Никитич. — Побродили по лесу, грибы пособирали. Славно пообщались.

— А потом? О новой встрече не договаривались?

Бортников лишь вздохнул и многозначительно с долей сожаления произнес:

— Петя, Тортошин всегда появляется тогда, когда сам захочет. И большей частью — неожиданно.

Они попрощались, и Муромцев поехал к Будановой. Она еще накануне сказала, что его ждет сюрприз.

ГЛАВА 14. «ВИРУСЫ В ПОГОНАХ»

Ирина открыла дверь, поцеловала его и шепнула:

— У нас дедушка. Ужинает. Мой руки и веди себя прилично.

— А я сегодня и так на удивление трезв, даже самому странно и обидно до слез, — тихо ответил Петр. — Может, мне лучше не светиться?

— Не мели ерунды. Он специально из-за тебя приехал.

— Тогда надо причесаться. Галстука-бабочки или банта какого-нибудь на шею у тебя нет?

— Бумажный флокс тебе в петлицу. Устроит? Могу принести.

Буданов сидел за столом в гостиной, но к ужину еще не приступал. Ждал жениха. Расставшись с одним ветераном КГБ, Петр с ходу угодил «в лапы» к другому. Хотя генерал-полковник выглядел совсем не страшно, напротив, как обыкновенный дедушка, не знающий, чем бы еще заняться на пенсии. Вот, разве что, посмотреть на женишка…

С Глебом Викторовичем Муромцев виделся всего один раз в жизни, когда летел кубарем с балкона на клумбу, получив щелчок по лбу. Но встреча запомнилась. И ему показалось, что Буданов нисколько не изменился. Седины прибавилось, морщин, но сухощавая фактура осталась прежней. И взгляд умный, проницательный, совсем не старческий. Ему бы еще работать и работать, а не в огороде копаться.

— Прошу, молодой человек, присаживайтесь, — радушно произнес отставной генерал в ответ на приветствие. — А я ведь вас помню. Только вы тогда как-то очень уж скоротечно исчезли. Но давайте продолжим наше знакомство.

— А уж я-то как рад… не поверите… — смутился и запнулся Муромцев.

— Рассказывайте. Не стесняйтесь. Хотя я и так все про вас знаю. Мне Афанасий докладывал. И очень вас хвалил.