Александр Трапезников – Из тени в свет; Очередное заблуждение (страница 29)

Последовала еще одна пауза, сопровождаемая стуком костяшек.

— Итак, господа полковники, каковы будут ваши предложения? — спросил, наконец, Сургутов.

— Поскольку я всего лишь подполковник, вопрос не ко мне, — отозвался Муромцев.

— Нет, именно в первую очередь к тебе, — возразил Василий Семенович. — А полковником или даже генералом ты еще станешь, считай мой вопрос авансом.

— Хорошо, тогда отвечу. Вы же читали мою докладную записку о рептилоидах. Тортошин, на мой взгляд, в одиночку или при содействии корпорации «Blue light» вышел на финальную стадию проектов «Рептилии» и «Голубая кровь». Что дальше? А дальше вот что…

Он вдруг замолчал, хотя хотел сказать еще очень многое. И об альфа-суматриптане, и о магических зеркалах, и о тайнах древности, и о загадках современного мира. Но рассказ получился бы слишком запутанным и долгим. А тут еще за окном с видом на Лубянку вдруг нарисовалась расползающаяся, как тесто в квашне, физиономия Мориарти, грозящая ему толстым пальцем. Поэтому Муромцев просто развел руками.

— Что означает сей жест? — хмуро спросил Сургутов.

— А то, что все мои слова, даже самые весомые, сейчас будут всего лишь сотрясанием воздуха. Я должен сам для себя уяснить конечную цель Профессора. Досконально изучить его психологический портрет. Стать на некоторое время им самим. Понять, что им движет. И, собственно говоря, я уже близок к этому. Надо еще немного, чуть-чуть подождать. Пока я не самоопределюсь.

— Эк загнул! — разочарованно произнес Тарута. — Так-то и мы умеем. Сотрясать воздух.

— А сколько ж тебе надо времени? — спросил Рогов.

— Не знаю, — ответил Муромцев. — Это ведь бывает как озарение. Вспышка в мозгу — и все вдруг становится предельно ясным.

— Ну что, дадим ему еще неделю? — обратился Василий Семенович к полковникам.

— Скоро Новый год, — напомнил Смышляев. — Хлопоты, то, се. Дадим пять дней.

— Тогда прошу подключить к моей группе еще и Афанасия Никитича, — сказал Муромцев.

— Эк хватил! — вновь выразился Тарута. — Генерал-майора, пусть даже болтающегося лишних десять лет без дел, «подключить» к подполковнику! Так не бывает.

— Бывает-бывает, — возразил Сургутов. — Ну и что, что Афанасий Никитич далеко запенсионного возраста? Он хоть и птица свободного полета, но человек незаменимый. Особенно в нашей работе, полной мистических тайн. Да и Муромцев «подпол» временный. У Директора уже лежит на столе подписанное мной представление на повышение его в звании. Так что в январе, Петя, или даже до Нового года — готовь нам столики в «Элефанте».

— Но это уже зависит от того, как он завершит дело, — проворчал Тарута. — Может быть, наоборот, одну звездочку скинут.

— А все равно обмоем, — произнес Муромцев. — Был бы повод.

Поскольку ни у кого возражений не последовало, Сургутов подытожил:

— Тогда заканчиваем совещание, все свободны. А ты, Петр Данилыч, еще ненадолго задержись.

Когда они остались вдвоем, генерал дружески спросил:

— Как у тебя с Ириной Будановой?

— Ничего, нормально, — не ожидая такого вопроса, несколько растерянно ответил Муромцев.

— Это хорошо. Но я не про любовный фронт, а про ее возможную связь с Тортошиным.

— Мы на этом направлении работаем, — сухо добавил генерал. — Чувствуешь цепочку: Катаджан — Тортошин — Буданова — далее… что и кто? Пусть тебе любовь глаза не застит. Я тебя почти по-отечески предупреждаю. Пойми правильно.

— Понимаю, Василий Семенович, но за меня можете быть спокойны.

— Я знаю. На тебя вся надежда, если уж совсем откровенно. Эти… видишь, к Новому году уже готовятся… На стол посуду расставляют. А Новый год-то может и не наступить. Я в фигуральном смысле. Но мы это с тобой понимаем. Какую поддержку тебе еще обеспечить?

Подумав немного, Муромцев сказал:

— Дайте мне допуск к личному досье генерал-лейтенанта Буданова. И к засекреченным архивным делам, которые он вел в последние годы.

— Зачем тебе?

— Так. Хочется.

— Но это решаю не я, а директор. А может, кто и повыше. Хорошо, попробую.

— Тогда все. Могу быть свободным?

— Пока не женишься, — ответил на это Сургутов, улыбнувшись.

Перекусив в «Элефанте», Муромцев поспешил к Бортникову. По пути он размышлял о том, что вечерний разговор с Ириной выпадет, конечно же, не простой. Как повернуть его так, чтобы и ее не обидеть своими подозрениями, и добиться правды? Сейчас Петр отчетливо понимал, что это единственная женщина, к которой он стремился всю жизнь и которая предназначена ему судьбой. Но что если именно она — один из главных фигурантов в этом деле? Что тогда?

Ответа на этот вопрос Муромцев не знал, вернее, просто отмахивался от него. Будь что будет. А вот на те вопросы, которые подполковник начал задавать Афанасию Никитичу, разъяснения последовали четкие и ясные:

— В сфере интересов Илюши еще в школе, а позже и в университете лежала вся область непознанного. Но он не скапливал в себе всяческие бульварные небылицы, а останавливался только на иррациональном, не поддающемся научному объяснению. Отделял шелуху от плевел. А что такое наука в строгом смысле? Это не одни только факты, теории, эксперименты, гипотезы. Это еще и метафизический ключ к кладезю всех чудес жизни, загадочных природных явлений и всей скрытой от глаз человеческой истории. Иные ученые отрицают все, что выходит за рамки традиционных схем и формул, другие же ищут именно сакральных знаний, которые они используют во благо науки. К мирозданию нужно подходить только с мистическими матрицами. Попытаться познать мир можно, лишь опираясь на замыслы Творца и его истины. Вот потому он продвинулся так далеко.

— Тортошин был верующим человеком?

— Вряд ли. По крайней мере, на эту тему мы с ним разговаривали редко. Да мы об этом и не задумывались. Но он считал, что в основе всего мироздания стоял Абсолютный Конструктор.

— Первичный, — поправил Муромцев, вновь вспомнив давний разговор с профессором Геррелзом.

— Не помню, может быть, он называл его и так. Но какая разница? Суть от этого не изменится. Главное, что в его планы входило создание человечества.

— Вы правы.

— И оно появилось. Но, как считал Илюша, не таким, как задумывалось. Поэтому требуется еще как следует поработать над этим биоматериалом, скорректировать его или вообще изменить структуру. А то и дать дорогу новым сущностным видам. С иным духовным и физическим обликом. Мы же с ним были биологи, генетики. Все вертелось вокруг этого. А что от нас надо? Да всего лишь помочь этому Первичному Конструктору. Скажу больше: он всерьез считал себя одним из его самых прилежных учеников.

— Вот даже как! — усмехнулся Муромцев.

— Да. И ничего смешного в этом не вижу. Я вот одно время считал себя вторым воплощением монаха-генетика Менделя. И незаконнорожденным сыном Мичурина от преступной связи с бабушкой Вавилова.

— Да вы опять шутите.

— Шучу, конечно. Но те идеалы, на которые мы опираемся, которые выбираем как примеры в жизни, говорят только о нашей строгой взыскательности и высоте цели. Посмотри: что бы было, если бы Тортошин выбрал себе в кумиры Лысенко? Да ничего! Сгорел бы дотла. А так — Первичный Конструктор, Бог, Творец Вселенной. Чуешь разницу?

— Чую. У вас чайник кипит. Налейте и мне, что ли. А не был ли Тортошин знаком с американским профессором Эллсвортом Геррелзом? Припомните.

— А мне и припоминать не надо. Был, конечно. Он приезжал к нам в университет с лекциями. Более того, для узкого общения с ним выбрали лучших аспирантов. Я туда не попал, но Илюша сидел с Геррелзом за одним столом. И потом, насколько я знаю, общались, встречались и переписывались.

— Мне Геррелз тоже показался весьма значительной и интересной личностью. Я ведь с ним также сподобился пообщаться. И он мне еще двадцать лет назад сказал, что новые существа, грядущие прийти в мир, — рептилоиды. Это, конечно, условное обозначение. Не следует понимать буквально. Или что мы сами обрастем чешуей, хвостами и щупальцами. Но вот именно придут другие, с иным духовным и даже, в какой-то степени, физическим обликом. Не отсюда ли эти тортошинские проекты «Рептилии» и «Голубая кровь»? И все его исследования в области таинственного? Нефилимы, драконы, зеркала и прочее? Это не хобби, не увлечения, здесь научный расчет. Поиск истины.

— А ты как думал? Илюша никогда не терял время даром. А кстати, о рептилоидах он говорил еще в студенческие годы. И одним из первых в СССР, по крайней мере, в молодежной среде, подметил одну странную особенность этого зиккурата на Красной площади.

— Вы имеете в виду Мавзолей?

— Да. И неких загадочных типов, помещенных в урны в Кремлевской стене.

— А поподробнее?

— Сейчас скажу.

Бортников разлил крепкий чай, себе — в оловянную кружку, гостю — в стакан со старым жестяным «железнодорожным» подстаканником. Муромцеву и так все последнее время казалось, что он куда-то движется, непонятно зачем, откуда и куда, успев вскочить на полустанке в последний вагон незнакомого поезда, а теперь эффект еще больше усилился. Сейчас вот сидел с интересным попутчиком и слушал его байки.

— То, что это оккультное сооружение, сомнений не вызывает, — начал Афанасий Никитич. — Создано оно по технологиям вавилонских халдейских жрецов. И стоит на географической долготе Междуречья, что предполагает при его построении использование принципов вавилонской геомантики. В нем магическое число ступеней — семь, а мрамор привезен не откуда-нибудь, а из Ирака, то есть с территории Древнего Вавилона. Может быть, и «камешки» специально подобрали из разрушенной Башни Нимрода. А сам зиккурат нацелен на сбор психической энергии людей.