Александр Тимченко – Лета. Река забвения (страница 2)

Ноги путались в бурьяне, дыхание рвалось из груди клочьями, но страх гнал вперёд. Они перелетели через забор, как птицы, не чувствуя ни колючек, ни ударов о ржавое железо. Только отбежав на безопасное расстояние, остановились, опёрлись руками о колени и стали жадно глотать воздух. Сначала никто не мог вымолвить ни слова. Потом, встретившись взглядами и увидев в глазах друг друга тот же дикий ужас и странное, искажённое облегчение, они разразились диким смехом. Смеялись истерично, до слёз и боли в животе. Они были живы. Они снова удрали. А патрон... он был взорван. И это было так страшно и так... круто.

— Ладно, — вздохнул Антон, у которого уже чесались руки снова сесть за компьютер. — Пошли ко мне, свет уже, наверное, дали.

— Уж нет, — твёрдо заявил Саша, вспомнив утреннюю несправедливость. — Ты опять всех зажмёшь. У меня дома никого. Пошли ко мне. У меня поиграем.

В Сашиной квартире пахло уютом и свежестью. Он поставил чайник, выложил на стол пачку печенья «Юбилейное» и банку варенья. С торжествующим видом нажал кнопку на системном блоке своего более скромного компьютера. И… ничего не произошло. Не зажужжали вентиляторы, не замигал светодиод.

— Странно...

Саша щёлкнул выключателем настольной лампы. Лампа не загорелась. В квартире стояла тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов.

— Во всём доме света нет? — прошептал Ваня.

Ребята разбежались по квартире, щёлкали выключателями. Ничего. Саша выскочил на лестничную клетку. Там было тихо, только лучи уходящего солнца пробивались через окно на площадку. Он спустился к этажному щитку. Автоматы были во взведённом состоянии. Но соседский счётчик с вращающимся диском стоял намертво. Диск не двигался.

Лёгкая неуверенность, игольчатая и холодная, кольнула Сашу под ложечкой. Он вернулся.

— Нет света. Во всём подъезде. И счётчик не крутится.

— Гроза, может? — предположил Антон, но за окном было ясно.

— Пошли погуляем, — снова предложил Макс, но в его голосе уже не было прежнего сарказма, а лишь горечь от неудавшейся игры.

Они вышли. И замерли.

Посёлок погружался в сумерки, но этого как будто никто не заметил. На улицах не горели фонари. Ни один. Окна домов были тёмными, слепыми. Не слышно было привычного гула телевизоров, не видно синего мерцания экранов в окнах. Тишина была абсолютной, давящей, ни музыки, ни криков, ни рёва мопеда. Только тревожное стрекотание кузнечиков и где-то вдали одинокий лай собаки. Такой тишины в посёлке не было давно.

Стемнело. Небо, усеянное невероятно яркими звёздами — так бывает когда вдруг исчезает привычный свет привычной цивилизации, — нависло чёрным колпаком. Посёлок исчез, растворился во тьме. Только смутные силуэты домов угадывались на фоне чуть более светлого неба. Ребята, не сговариваясь, поплелись по домам.

Саша зашёл в свою квартиру. В гостиной при тусклом свете керосиновой лампы сидели родители. Мать, Ольга Сергеевна, с сосредоточенным лицом штопала что-то. Отец, Анатолий Сергеевич, участковый уполномоченный, сидел у окна и смотрел в чёрный квадрат ночи.

Глава 2. Участковый

24 августа 2005

Сегодня Анатолий Сергеевич проснулся чуть позже обычного не от звонка будильника, а от настойчивого, но ласкового прикосновения солнечного луча, пробившегося сквозь неплотно задёрнутые шторы. Все домашние ещё спали, и в квартире царила та особенная утренняя тишина, когда мир за окном только пробуждается. Он пошёл на кухню, и яркий свет ударил в лицо, заставляя прищуриться. Небо над городком было безоблачным, обещающим ещё один тёплый августовский день, каких в этом году было в избытке.

Перед выходом он, как обычно, задержался у зеркала. Анатолий Сергеевич всегда выглядел с иголочки: выглаженная рубашка, идеально сидящий китель, начищенные до блеска ботинки. Всё в его облике говорило о порядке, дисциплине и уважении к себе и своей работе.

На работу он отправился пешком. Узкие улочки, ещё не прогретые до конца солнцем, были полны привычных звуков: где-то скрипнула калитка, вдалеке залаяла собака, из открытого окна донёсся приглушённый смех. Бабушки уже сидели на лавочках у подъездов, обсуждая последние новости посёлка. Их голоса, переплетающиеся с чириканьем воробьёв, создавали фоновый шум, который Анатолий Сергеевич воспринимал как неотъемлемую часть своей жизни. Дети, ещё сонные, но уже полные энергии, гоняли мяч на пыльной площадке, их звонкие крики разносились по дворам. Два мужика, соседи по подъезду, сидели на скамейке с газетами и бутылкой пива, неспешно обсуждая рыбалку. Обычная жизнь, обычный день. И Анатолий Сергеевич, проходя мимо, кивал им, обмениваясь короткими, но ёмкими фразами, в которых чувствовалось взаимное уважение.

Обычно он приходил в опорный пункт за пятнадцать минут до начала смены, чтобы спокойно выпить чашку чая и настроиться на рабочий лад. И сегодняшний день не был исключением. Он включил старенький компьютер, и вдруг на экране появилось письмо. От коллег из управления. О том, что на днях приедут из службы безопасности. То ли с предложением о сотрудничестве, то ли просто с целью сбора информации и содействия в работе для выявления потенциально неблагоприятных особ. Анатолий Сергеевич был к этому готов. Такие визиты не были редкостью в приграничном посёлке. Он знал, как держать лицо, даже если внутри что-то ёкало, ничто не могло выдать ни капли тревоги. Он был профессионалом. И, откинувшись на спинку стула, подумал: «Дни обещают быть насыщенными».

Открыв большую толстую папку, пахнущую пылью и чужими бедами, он начал работать с заявлениями. Каждое заявление – это чья-то маленькая драма, которую Анатолий Сергеевич должен был распутать, а порой просто выслушать, чтобы человеку стало легче. Вот, например, Попова Матрёна Ивановна, известная на весь посёлок своим буйным нравом и не менее буйным сожителем, Ивановым Андреем Ивановичем. Участковый улыбнулся, читая её корявый почерк:

«Я, Попова Матрёна Ивановна, заявляю, что мой сожитель Иванов Андрей Иванович 23 августа 2005 года нанёс мне удар кулаком в глаз. Прошу применить к нему меры, но не сажать. Тяжело в наше время без мужчины. Отнеситесь с пониманием».

И таких заявлений, где обе стороны (и жертва, и агрессор) были ему известны как облупленные, на столе лежала целая гора. Обычно он приходил, проводил профилактическую беседу первый раз, но если это не помогало, вызывал наряд из соседнего города, и они дебошира увозили в обезьянник, так называемую тюрьму в отделении милиции, где за решёткой «особо буйные» могли провести ночь, а то и две. После чего они становились снова покладистыми. Но, так как у многих людей память коротка, раз в полгода с некоторыми это нужно было проделывать, чтобы держать их в послушании. Вообще, Анатолий Сергеевич был достаточно добрым милиционером. Люди уважали его, любили, но и побаивались. Знали, что его невозможно подкупить. Он был за чистоту и верховенство буквы закона. Хотя в некоторых моментах проявлял гибкость, если это не противоречило его внутреннему кодексу чести.

Закончив разбирать заявления, он уже планировал выходить на подомовой обход, чтобы общаться с дебоширами и просто поддерживать порядок в своём маленьком, но таком важном мире.

Как вдруг резко потух экран монитора. Такое случалось часто в этом посёлке. Перебои с электричеством были привычным делом, особенно в грозу или когда на подстанции проводились плановые работы. Анатолий Сергеевич отложил ручку и потянулся к стационарному телефону, чтобы позвонить технику и уточнить, что случилось. Но телефон молчал. Мёртвая тишина в трубке. Странно. Обычно даже при самых серьёзных авариях связь оставалась.

Он вышел из кабинета. В коридоре было темно, но это не удивило. Из соседних кабинетов доносились приглушённые голоса, но не было привычного шума работающей техники, жужжания ламп дневного света. Он выглянул в окно. Августовское солнце, хоть и клонилось к закату, всё ещё щедро заливало посёлок золотистым светом. В посёлке К. летом темнело поздно, после восьми вечера, так что отсутствие искусственного освещения пока никак не сказывалось на жизни людей. Взяв свой фонарь (скорее по привычке, чем по необходимости) и проверив батарейки, Анатолий Сергеевич покинул опорный пункт.

Улица встретила его привычным летним гулом. Дети всё так же гоняли мяч, их крики и смех разносились далеко по округе. Взрослые стояли группами, обсуждая последние новости и, конечно, отключение света, но без всякой тревоги, скорее с досадой на очередную бытовую неурядицу.

Он пошёл по своему обычному маршруту. Мимо магазина, где у входа стояли люди, обсуждая, что холодильники могут потечь, если свет не дадут до утра. Мимо почты, где бабушки на лавочках всё так же оживлённо переговаривались, не обращая внимания на отсутствие ламп в окнах. Два мужика с пивом всё ещё сидели на месте, их лица выглядели обычными, чуть вялыми от жары.

Анатолий Сергеевич подошёл к ним.

— Здорово, мужики. Что, опять свет вырубили?

Один из них, Петрович, медленно повернул голову.

— А? Здорово, Сергеич. Да вот… сидим. Опять, будь он неладен, этот свет. Сказали, до утра не будет. Хорошо, хоть светло ещё, можно посидеть по-человечески.

Второй, Михалыч, кивнул.

— Да. Вот, допиваем. Завтра с утра на рыбалку. Может, хоть там отдохнём от этих перебоев.