Александр Телегин – Автошкола и женщина в инвалидном кресле (страница 3)
– Национальность?
– Немец, – сказал я с отчаянной решимостью.
А Баранов даже глазом не моргнул и ухом не повёл. Записал, как все другие, а я почувствовал облегчение.
– Альтман Давид Моисеевич!
– Здесь я – капитан Альтман, артиллерист! Фронтовик. Прошёл от Сталинграда до Берлина!
Я обернулся. За мной и Гусевым за последней партой сидел человек с кучерявой седой шевелюрой и аккуратно подстриженными усами, сильно похожий на писателя-фронтовика Владимира Карпова. На правой стороне его светло-серого пиджака были прикреплены «орден «Отечественной войны I степени» и «орден Красной Звезды».
– Национальность?
– Еврей, – и опять на лице Баранова, не дрогнул ни один мускул.
– Совсем не похож на еврея, – шепнул мне Гусев.
В девять часов в класс, вернее на веранду, вошёл преподаватель, Баранов отдал ему список, и занятия начались. Первой темой были правила проезда перекрёстков. Мозги у меня были свежие. Я схватывал легко и быстро, занятия были мне в кайф.
В перерыве завязался спор вокруг одной схемы. Тарасов горячился:
– Ты что?! Не видишь, что у него помеха справа?!
Альтман доказывал своё и сказал ехидно:
– Тут кое-кто не понимает, что легковой автомобиль движется по главной дороге, и правило помехи справа не действует.
Тарасов вдруг вспыхнул и накинулся на Альтмана:
– Тут кое-кто назвал себя фронтовиком, хотя на самом деле он едва прифронтовик!
– Ты что говоришь?! Белены что ли объелся? Какой я тебе прифронтовик?!
– А я тебя спрашиваю, какой ты фронтовик, если всю войну прошёл?! Настоящий фронтовик больше месяца… Нет! Больше недели на войне не живёт! Я был на фронте два дня! Нас – целую роту, сто пятьдесят человек – вечером привезли на передний край. Утром пошли в атаку. По нам ударили пулемёты. Нас косило рядами. Мы падали как трава под косой. Половины роты не стало. Отошли, отползли кто как мог. Мёртвые остались лежать. Назавтра пошли опять. Убило оставшихся. За сутки! Всю роту! Мне повезло, что обе ноги перебило! Поэтому остался жив! А ты три года, и не убит! Какой ты фронтовик! Это я фронтовик. А вы артиллеристы… Ты какой артиллерист? Небось дивизионный? Или даже корпусной?
– Допустим, что дивизионный. Что из того?
– А то, что ты от фронта в десяти километрах сидел. Не то что мы, настоящие фронтовики. Мы фронтовики! А вы – прифронтовики.
– Товарищи! Бросьте вы это! Ей богу, как ребята малые! – сказал Баранов. – Никто не сидел, а стоял! Там, где его поставили! А что вас целую роту перебили, так это не Альтман виноват, а командиры, которые гнали вас на пулемёты.
– Командиров тоже убило. Мёртвые срама не имут! – сказал Тарасов, пытаясь закурить. У него тряслись руки.
У Альтмана на глазах наворачивались слёзы. Он почему-то обратился к Гусеву:
– Ну что я сделал этому дураку? За что он обозвал меня прифронтовиком? Какой фронт был в Сталинграде? Всё вперемешку. А когда мы на плоту плыли через Волгу, в лютый холод по шуге! В наш плот снаряд, и мы вместе с пушкой на дно… Выходит я виноват, что выплыл?!
– Послушайте, Давид… Простите, забыл отчество.
– Моисеевич!
– Давид Моисеич! Вы же видите, у человека нервы! Зачем вы с ним заспорили. Моя мамка в таких случаях говорила: «Кто умней, тот уступает».
– А моя бабка: «Кто уступил, тот проиграл!»
– Тоже права. Вот проблема!
Перерыв закончился.
– Серёжа исчез, – заметил я.
– Счастливчик, у него любовь! – ответил Гусев.
Пришёл преподаватель. Не успел он войти, как Тарасов встал и сказал:
– Посмотрите, кто на этой схеме должен уступить?
– Ясное дело, первым проезжает транспортное средство, которое следует по главной дороге.
– Вот видишь, – сказал Альтман, – я был прав!
– Чёрт с тобой, ты прав, но зачем ехидничал: «Тут кое-кто!» Какой я тебе «кое-кто»?!
– Ну прости, если я тебя обидел.
– Да ладно, и ты меня прости.
– Ну и слава богу! – сказал Гусев. – Не всегда проигрывают те, кто уступает.
– Оба выигрывают, когда оба уступают! – сказал Баранов.
Занятия закончились.
– Граждане, внимание! У кого есть «Правила дорожного движения»? – сказал Тарасов. – Дайте почитать дня на два-три. Ничего не помню, всё забыл.
У меня эта книжка была, и я сказал:
– Егор Иванович! Дам хоть насовсем. У меня мозги молодые, я всё помню. Пойдёмте, они у меня в портфеле.
Гусев, Дорошенко, Тарасов и я пошли в нашу комнату.
– Что ты будешь делать! Голова садовая – ничего не запоминаю! – пожаловался Тарасов и сел на пустовавшую этой ночью койку.
– Это кровать Росолимова! – вскрикнул Гусев так, будто ему наступили на ногу. Тарасов подскочил, словно его в зад ужалила пчела.
– Простите, ради бога, я не знал!
«Должно быть Росолимов какой-то необыкновенный человек» – подумал я и представил себе образ былинного богатыря.
Мы пошли на обед. Обед был не хуже вчерашнего ужина: рисовый суп с фрикадельками; тушеные болгарский перец и морковь, а к ним тефтели с соусом. На десерт кисель. Хлеба, конечно, сколько хочешь. Вместо вчерашних огурцов и помидоров на прилавке стояли свежие яблоки.
– Павел Иванович, – сказал я, – посмотрите, наша знакомая.
– Где?
– Слева, в дальнем углу.
– А. Рая.
Рая тоже нас заметила, заулыбалась и помахала культяшкой как старым знакомым. Она была за столом в компании с грузным мужчиной в инвалидном кресле и парнем лет двадцати, который, так же, как Рая, заулыбался и помахал нам рукой как старым знакомым.
После обеда мы с Гусевым сидели на веранде. Дорошенко дремал в комнате. Вдруг мы увидели, что к нам идёт Рая. Через плечо у неё висела большая сумка.
– Здравствуйте поближе, мальчики! Я в Город. Вам ничего не надо? Папирос, газет?
– Нет, Рая, спасибо, – ответил Павел Иванович.
– Может водочки? Могу и водочки. Или пивка.
– Тебе надо водки? – обратился ко мне Гусев.
– Да нет, я не пью.
– Мне тоже не надо.
– Как же вы, мужчина в годах, и не пьёте? – спросила Рая.
– Я своё выпил! – сказал Павел Иванович. – Я пил, сильно пил. А потом бросил.