Александр Телегин – Автошкола и женщина в инвалидном кресле (страница 4)

– Давно бросили?

– Так точно! Тридцать лет назад.

– И с тех пор ни капли?

– Ни капли, Раиса Павловна.

– Ну ладно, извините. Если что понадобится, обращайтесь. Я здесь часто пробегаю.

– Спасибо вам, Рая, – сказал я.

Она ушла. Вернее, убежала. Ходить она, кажется не умела, только бегать.

– Павел Иванович, если не секрет, что случилось тридцать лет назад?

– Что случилось, что я бросил пить? Случилось ранение.

– Это там, на Западной Украине?

– Точно так! Я двадцать седьмого года рождения. Когда меня призвали в армию, Великая Отечественная уже закончилась. Я попал в войска НКВД. Они тогда сражались с бандеровцами. А они, я тебе скажу, были намного злей и упорней немцев. Не дай бог попасть им в лапы! Был у нас командир – капитан Мозговой. Захотел расслабиться. Выпил немножко и пошёл к знакомой женщине. Мы её все знали. Галей звали. Стройная, полногрудая, черноволосая, глаза – чёрный бархат. Была членом партии, работала в нашей комендатуре. Кто бы мог подумать, – была связной у бандеровцев! Конечно капитана нашего захватили. Мы нашли его только через неделю. Даже не тело, а скелет. Они его привязали ногами к «виллису» и таскали по дорогам, по бездорожью, по кустам и пенькам. Всё мясо с костей отвалилось… Лица не было. Галя, конечно, пропала, словно вовсе не бывала.

– Не нашли?

– Не знаю, может потом. Да чёрт с ней, с Галей! В другой раз они захватили трёх молоденьких солдат и распилили пилами на… На человеческие чурки, если можно так назвать.

– На куски.

– Ну на куски. А куски разнесли по дуплам в лесу: собирайте, москалюги!

– В голове не укладывается. Ну расстреляйте, зачем мучить. Результат-то один – нет человека!

– Ну не скажи! Эффекта они добивались. Мы постоянно были в напряжении. Идёшь на операцию – напряжение! Не знаешь из-за какого дерева выстрелят, из какой дыры выползут. Проходишь хутор – одна изба стоит. Бедняки живут, никакой животины! Даже кур нет, и пригона нет! Стоит у дома одна собачья будка. Пёс в ней лежит. Такой старый, что и лаять невмочь. Только выйдешь за хутор, и вот уже в спину строчат из автоматов и ручных пулемётов. Схрон у них под собачьей будкой! А потом у нас похороны. Два, три убитых. Однажды было десять. Как думаешь, какое настроение? И опять же: одно дело от пули, и совсем другое если тебя распилят или сожгут живьём.

– Я понял.

– У нас был приказ: по одному не ходить, из части не отлучаться, местным не верить, горилки и съестного от них не брать. Много дней подряд стресс! Как его вынести? Мы знали только одно средство. И средство это – водка. Все пили, и я пил. Не за компанию, а чтобы снять напряжение.

– Помогало?

– Конечно помогало. Выпьешь, и легче становиться, спокойней. Даже спишь крепко. Но пить тоже надо осторожно. Если все перепьются, могут застать врасплох, такое тоже было. Ну а вообще, мы считай, всегда были…

– Пьяными?

– Не всегда пьяными, но выпивши почти всегда.

– А когда были выпивши, отвечали жестокостью на жестокость?

– А как ты думаешь?

– Я не знаю. Думаю…

– Правильно думаешь. Пьяными, не пьяными – роли не играло. Мы не зверствовали, не пилили их пилами, не убивали лопатами и тяпками, но и мы были безжалостными. Узнáем от наших информаторов, что бандит наведался домой – по семье, значит, соскучился – окружаем дом и в громкоговоритель: «Дом окружён, сдавайся. Через пятнадцать минут уничтожим вместе с домом и семьёй! Время пошло!» Через пятнадцать минут нет ответа. Мы обстреливаем дом зажигательными пулями. Крыши на хуторах были соломенные, загорались быстро. А как быть?! Ленин правильно говорил: если воевать, то изо всех сил и всеми средствами, или не воевать вовсе. Если раздумывать: не слишком ли жестоко, может их пожалеть, – выйдет плохо. Затянешь войну, они окрепнут, охамеют. Ещё больше крови прольётся. Воевать надо яростно. И мы воевали яростно. Они тоже, но нас было больше, и у нас была выучка.

– А как вас ранили?

– В пятьдесят втором году. Всё уже заканчивалось. Наш информатор сообщил, что из Польши на некий хутор прибыли эмиссары из Армии Крайовой договариваться с бандеровцами о каких-то совместных действиях. Друг друга они ненавидели – аковцы и бандеровцы, но ненависть к нам – к русским и коммунистам – сплавляла их крепче, чем металлы в доменной печи. Короче, мы их в том хуторе накрыли. Окружили дом и предложили сдаться. Они открыли огонь, попробовали вырваться. Дошло до рукопашной. Я схватился с одним, повалил, а в это время другой всадил мне в спину нож. Нож прошёл между позвонками и задел спинной мозг. Мой товарищ Петя Лысенко вовремя подоспел, не дал вражине добить меня.

– Убил?

– Да, застрелил. А мне сразу парализовало ноги. Полгода лежал в госпитале, всю жизнь лечусь. Каждый год езжу в санатории. Понемногу восстановился, но всё равно, сам видишь, – вот они остаточные явления. Мышечная слабость, ноги мёрзнут. Зимой и летом хожу в тёплых носках и сапогах. Плед с собой вожу на всякий случай. Государство не забывает: автомобиль с ручным управлением дали бесплатно.

– Почему только сейчас?

– Честно признаюсь, не себе одному беру – дочери. Славный человечек. Будем вместе ездить: где я, где она с моими внуками по моей доверенности – за ягодами, грибами, на рыбалку.

– Дочь с вами живёт?

– Нет, я один живу. Но дочь недалеко от меня. Светой зовут. Светланой. Жена умерла семь лет назад. Сорок восемь лет всего пожила. Мы ещё там, на Украине, поженились, когда я за бандеровцами гонялся.

– Рак?

– Ну а что ж ещё?!

– Вы работаете?

– Работаю.

– Кем, если не секрет?

– Председателем сельсовета. Вот уже почти двадцать лет.

Тётя Эмма и дядя Семён

Прошло несколько дней. Занятия шли своим чередом. Наряду с теорией мы приступили к практическому вождению. Для этого у нас был предназначен ЗАЗ-966. У него были ручной газ, ручная муфта сцепления, но почему-то не было ручного тормоза: не ручника, который есть у каждой машины, а тормоза, приводимого в действие рукой.

Инструктором работал неразговорчивый рано облысевший человек лет тридцати пяти по имени Слава. Он сидел с обучаемым рядом на пассажирском сидении, и органы управления, в том числе тормоз, дублировались у него в ножном исполнении.

Дома я ездил на своём «Запорожце» тайком от гаишников, и кое какие навыки имел. Этим я усыпил бдительность Славы. Однажды я ехал с ним по дорожкам территории Дома престарелых. Вдруг справа из боковой аллеи в нескольких шагах от бампера вывалилась на дорогу старушка, которая вела за руку слепого старика. Старик был в старинном картузе, который носили ещё в начале века, и помахивал перед собой палочкой. Слава отвлёкся, тормозить мне было нечем, но к счастью я не растерялся и объехал их слева по газону.

Увидев стариков, Слава вздрогнул и нажал на тормоз, когда я уже заканчивал манёвр. Когда мы возвращались, на скамейке, недалеко от места нашего старта, старики, которых я чуть не сбил, сидели и разговаривали, как ни в чём не бывало.

Они показались мне знакомыми, я попросил Славу остановиться и, выбравшись из машины, сел рядом с ними. Старик и старушка, действительно, были из нашего Райцентра. Их звали тётя Эмма и дядя Семён. Дядя Семён был известным всему району портным и работал в Доме быта. Впрочем, немного шил на заказ и на дому. Всё это позволяло ему жить в достатке. Детей у них не было, но они воспитывали племянника Яшу, ставшим после смерти матери – сестры тёти Эммы – круглым сиротой. Яша выучился на повара, женился и уехал в Город.

Лет десять назад дядя Семён стал слепнуть, и вместе с женой быстро слабеть. Наконец, они одряхлели настолько, что им потребовался уход. Тогда приехал благодарный Яков, и забрал их к себе. Больше я о них не слышал.

– Ты хочешь ругать нас, что мы чуть не попали тебе под машину? – спросила старушка.

– Тётя Эмма, вы не узнаёте меня?

– Эмма, кто это? – подал слабый старческий голос дядя Семён.

Старушка долго приглядывалась, потом сказала:

– Боже мой, это ведь Сашка из Кр…

– Сашка? Это ты?

– Я, дядя Семён.

– Ты шил его отцу костюм на свадьба, – вспомнила тётя Эмма.

– Мы с его дедом были четвероюродные братья. Помнишь, я приходил к вам однажды и играл с тобой в шахматы? Это было на Первое мая.

– Помню.

– Ты был мальчик, но играл уже хорошо. Ты тоже будешь жить в этом Доме престарелых?

– Нет, я учусь здесь на шофёра. А вы как здесь оказались, ведь вас забирал к себе ваш племянник.

– Ах, Сашка! Это очень грустная история!

– Ты сейчас опять очень расплачешься, – сказала тётя Эмма, – давай я буду ему рассказать.

– Ну рассказывай…

– Пять лет назад мы продали наш дом в Кр… и переехали к Яшке в городскую квартиру. У него была очень хорошая квартира, потому что он работал поваром в дорогом ресторане. А жена его стряпала дома торты. Они вступили в кооператив и покупали трёхкомнатную квартиру за большие деньги. Мы им тоже отдали все свои деньги за дом, и Яшка покупал себе машину «Волга». Он был хороший человек и всегда говорил нам: «Я всегда помню, что вы меня вырастили, и буду уважать вас, как своих родителей. Всё, что есть у меня, это тоже и ваше». Он нас не обманывал. Он правда так думал. Но потом выросли Яшкины дети. У него было двое детей – мальчик и девочка. Они сначала были хорошие дети, но потом стали любить громкую музыку. Они играли её так громко, что нам стало тяжело её слушать. Мы долго терпели, а потом не выдержали. Я стала попросить их сделать музыку потише. Они не слушали меня и танцевали. Они очень плохо умели танцевать, они только прыгали и крутили своими попошками направо и налево. Но они думали, что это хорошо и говорили, что мы старые и ничего не понимаем. А когда злились, то кричали на нас: «Если не нравится, закройте дверь, не смотрите и не слушайте». Девочка захлопывала нашу комнату и ругала нас «старые пеньки». Семён совсем ослеп и плакал. Он не мог сидеть за закрытой дверью и говорил, что ему не хватает воздух. Потом дети стали приглашать своих друзей. Они играли очень громкую музыку, и сами кричали и визжали так, что у нас сверлило уши. Мы ждали, когда их гости уйдут, чтобы поспать, но они не уходили до глубокой ночи. И даже, когда они уходили, мы не могли заснуть. Я пожаловалась Яшке. Он сказал, что ничего не может сделать, потому что они молодые и должны проводить весёлый образ жизни. Он говорил, потому что так его учила говорить его жена. Она нас не любила и говорила о нас плохо. А ещё было так, что Яшка вставал ночью и смотрел хоккей, и мы не могли спать. Я вставала, выходила в их комнату и просила: «Яша, пожалуйста выключи телевизор. Перед глазами блестят молнии, и мы не можем заснуть!» Он отвечал: «Вы же слепые, как можно слепым видеть молнии?!» Мы очень обижались и плакали целую ночь и целый день. Тогда мы попросили Яшку отдать нас в Дом престарелых. Он был очень доволен, потому что перестал нас любить и не вспоминал, что мы его воспитали и отдали ему всё, что у нас было. Он был знаком со многими важными людьми, кто мог быстро оформить нас в дом престарелых. И они сделали это очень быстро. Яшка привёз нас сюда полгода назад, и с тех пор ни разу не приезжал и не спрашивал живые мы или уже умерли.