Александр Тебеньков – Темна вода во облацех (страница 67)
— Сам видел или от Захарова узнал?
— От него.
Нда-а, жалко парня. Очень жалко. И помочь-то нечем. Еще одна жертва.
Что-то слишком много несчастных случаев вокруг. И смертей... Случайность? Закономерность? Следствие?.. Очень не хотелось бы думать, что — последнее.
А работать-то надо.
Лыко-мочало, начинай сначала... Методы только менять придется. В этот заход, похоже, собрали пену, потому как кто из серьезных людей откликнется на газетную публикацию с отчетливым желтым привкусом? Например, Афанасьева написала бы в «Труд» письмо с просьбой о помощи? А Олег? Не говоря уже о Баннике...
«Дорогая редакция! У меня на чердаке который год раздается внутренний стук пополам с треском, а также протяжный свист с переливами. Сообщите, как ученые объясняют такое явление?»... Вот и вытянули опять пустышку.
Но Мария Запевалова-Семенихина, скорее всего, написала бы. А Платон Сивохо написал определенно.
— Хорошо, давай тогда говорить по-простому, ну, вроде как мычать или квакать. Что во-вторых?
— Во-вторых, прямо по древней частушке из нашего детства:
— А ты?
— Так ведь я лишь злоупотребил, а ты — вышел. Улавливаешь разницу?
— А не соглашусь?
— А оно тебе надо?.. Ты тут про теорию и практику распространялся, эффект Афанасьевой-Банника вспомнил... Ладно, отступлю от правил: скажу не то, что знаю, а то, что нутром чую. Нам с тобой надо время выиграть, ибо грядут большие перемены.
— «Запирайте етажи, нынче будут грабежи»?
— Что-то вроде.
— Это тебе вчера сказали?
— Намекнули. Да и вообще, в воздухе носится... Словом, так: работай в институте по утвержденной тематике, а на стороне примемся партизанить — ты да я. Пока я на больничном, но скоро переведут в инвалиды. Официальную должность уже вряд ли получу, разве что синекуру — советника по науке в каком-нибудь занюханном НИИ. Может даже, в своем родном... И не будем тянуть кота за хвост. Как говорится, раньше сядешь — раньше выйдешь.
— Ага. Но справедливо и обратное: раньше выйдешь — раньше сядешь.
Банник ничего не ответил, остановился посреди аллейки, отдыхая, переводя дух. Эмоциональный разговор, да на ходу требовал слишком много сил.
Баринов выждал с полминуты, тактично поглядывая по сторонам. Ну что ж, подходящий момент, лыко будет в строку.
— Кстати, тут в Москве объявился мой старинный знакомый, травник-целитель. Экстрасенс в некотором роде. Пока подштопывает меня, а в конце недели готовься и ты.
— Что за блажь? Только знахарей мне не хватало!
— Ваше мнение, уважаемый Николай Осипович, никто не спрашивает. Так что, извини — подвинься. Сам признал, твое дело нынче такое: прочирикал — и в стойло... Я же сказал — готовься!
4
Коровников ткнул пальцем в круглый шрам под правым соском.
— Пчелка укусила? — Не дожидаясь ответа, развернул Банника спиной. — Ага, а здесь, значит, она вышла, это хорошо... Так и запишем: иных особых примет не имеет.
Он отступил на шаг, прищурясь, внимательно оглядел Банника с головы до ног.
— Теперь, Николай Осипович, ложитесь. Будем анализировать вас по частям.
Баринов и Шишков расположились в эркере, там, где указал Коровников, и мало что видели из-за спины знахаря, колдуна-целителя-травника.
Коровников склонился над пациентом. Его руки, казалось, хаотично, без видимой системы, но явно подчиняясь какому-то неведомому порядку, без суеты и спешки бродили по телу лежащего, то ненадолго задерживались на какой-либо области, то снова начинали двигаться дальше, то возвращались назад... Вот он отрывисто приказал пациенту поднять правую, потом левую руку, согнуть, потом выпрямить ноги в коленях. Затем заставил повернуться на правый, на левый бок, лечь на живот...
Все происходило точь-в-точь, как насколько дней назад, когда он таким же манером обследовал самого Баринова... И снова Баринов отметил, что Коровников ни разу не коснулся пациента, неизменно сохраняя небольшой, порой еле заметный просвет между ладонями и телом.
А вот Шишкову такая картина была, видимо, в диковинку. Он смотрел напряженно, во все глаза, временами даже дыхание задерживал...
Коровников укрыл Банника простыней, сел на стул рядом с кроватью.
— Так что, Николай Осипович, будем, значит, вас целить. — Говорил он негромко, но так, чтобы слышали все. — Про сердечнососудистую умалчиваю, сами знаете. Кроме того — рубцы в правом легком после огнестрела, печень увеличена на треть, проблемы с поджелудочной, камешек в правой почке. Далее всякая мелочь: хронический бронхит курильщика, не слишком удачно сросшееся правое предплечье и ключица, сдвиг пятого позвонка, порванная связка под левым коленом... Ну, язвочка в передней части желудка неплохо зарубцевалась, надеюсь, не беспокоит. Аппендикс вам резал, извините, коновал. Это дело тоже поправимое...
Он встал, подошел к зрителям.
— Сергей Сергеевич, не в службу — в дружбу. У меня там, в сумке, термос, плесни нам с Николаем Осиповичем по кружечке, а?
Садиться не стал и, принимая из рук Шишкова чашку с парящим отваром, продолжил негромко:
— Вы, граждане, не обижайтесь, но придется часок-полтора погулять. Дело-то деликатное, а ассистенты мне не требуются.
После сеанса, затянувшегося почти на два часа, Коровников наотрез отказался от ужина, который Шишков организовал в одном из залов санаторской столовой.
Тот не настаивал. Вид Банника, словно заторможенный, полусонный, заметно его обеспокоил. Да и сам Банник, похоже, не очень стремился к общению.
В итоге Шишков даже не повез их в Москву. Извинился и проводил к санаторной же, дежурной «Волге».
Коровников молчал дорогой, даже задремал на заднем сиденье. Щадя его, Баринов разговор тоже не заводил. Похоже, сил Василий Петрович на нового пациента потратил немало. Во всяком случае, выглядел он более утомленным, чем после сеанса над самим Бариновым, или, скажем, после подобных с другими пациентами — в свое время Баринов присутствовал на многих его приемах. Клиентура-то обширная, ехали к нему за исцелением не только с севера и юга Киргизии, но и из Казахстана, из Курганской, Оренбургской, Новосибирской области, даже с Урала и Алтая.
Дома Коровников тоже распространяться не спешил.
На вопрос Лизы ответил расплывчато и многословно, что, мол, рано пока о чем-то судить, тем более давать прогнозы, что пути господни неисповедимы, что человек полагает, а бог располагает... И подумав, добавил туманное:
— Вы же знаете, Лизавета Ильинична, мне только телесные недуги удается иногда исцелять. А глубинная психика, процессы всякие мозговые, а также душевные... или, скорее, духовные мне не под силу. Для такого дела иные специалисты нужны... Тут, как мне видится, скорее, простите, Павел Филиппович потребуется.
Довольно вяло он держался и за столом и, едва дождавшись конца ужина, извинился, ушел в отведенную комнату. Сказал, что постарается выспаться «на всю катушку».
Завтрак он проспал. Баринов даже начал подумывать, не случилось ли чего, слишком замученным выглядел Коровников накануне. Но ничего, вышел он из своей комнаты в десятом часу бодрый, посвежевший, с хорошим аппетитом.
А за чаем — от кофе, как всегда, отказался — сам обратился к вчерашнему.
— Задали вы мне задачку, Павел Филиппович. Уж сколько больных и немощных через мои руки прошло, а такого не встречал.
— Трудный пациент?
— Не то слово, Павел Филиппович. Другой он какой-то. Как бы сам навстречу идет. Сначала не понимал, сопротивлялся, упирался даже, а потом словно дошло до него, как будто проникся — и чуть ли не впереди побежал... Сам все делает, да еще и подгоняет: быстрее, мол, давай, быстрее!.. А того не ведает, что быстрее-то в нашем деле нельзя, быстро только, извините, кошки родятся. В нашем деле поспешать надо медленно — «не навреди»! Даже страшно становилось порой... Я сердечную мышцу оглаживаю, уговариваю укрепиться, стеночку нарастить, а она мигом отзывается, прямо под руками начинает живей сокращаться, трепещет, силой да энергией наливается. Внутренней силой да внутренней энергией. Из своего организма берет, а не я от себя подкачиваю... Вот и с печенью так же: я к ней — а она ко мне! «Дай, дай, дай, подскажи, покажи, научи!» — кричит. А подсказал, показал — и она сама начинает себя исцелять-исправлять!.. Честно признаюсь — на что я поначалу пять-шесть сеансов положил, в один прием сделалось!.. А не бывает так, Павел Филиппович! Не должно так быть. Я полночи не спал, думал, думал, анализировал. И ничего не придумал, откровенно говоря...
Баринов слушал внимательно, не перебивая, не задавая уточняющих вопросов. Пусть человек выговорится. Сумбурно, невнятно и непонятно, с пятого на десятое... Пусть. Уточнить, переспросить можно и потом.
И комментировать откровения Коровникова Баринов не взялся. Так и сказал: я-де, Василий Петрович, в твоих делах не настолько сведущ, а уж в нюансы вдаваться — вообще, упаси господь! Мастер — ты, специалист — ты, а я, мол, в лучшем случае — подмастерье. Тебе и карты в руки, как знаешь, так и делай.