Александр Тебеньков – Темна вода во облацех (страница 66)
На вечер среды Лиза принесла билеты в Малый театр, давали «Царя Федора Иоанновича». В воскресенье запланировали поход в Третьяковку.
К удивлению, чтение далось без труда.
Правда, ни Лондон, ни Стивенсон, ни даже Чехов с Буниным не завлекли. А вот «Ярмарка тщеславия» Теккерея перечитывалась с удовольствием. Получилось даже на какое-то время забыться, отвлечься от сиюминутности.
Слоняясь по квартире, обнаружил на столе у Лизы новенькую, призывно пахнувшую типографией книгу Василия Белова, роман «Всё впереди». Писателей «деревенщиков» Баринов не понимал, а тут неожиданно заинтересовался. Не из-за художественных достоинств, привлек сюжет. Талантливый ученый-физик, но — измена жены, конфликты на работе, явные и неявные предательства вчерашних друзей... как результат — ломается, спивается, превращаясь чуть ли не в бомжа. Волей судьбы становится деревенским жителем, возвращаясь к своим истокам, и через это очищается, находит новые идеалы и возрождается другим человеком... Современная сказка.
А может, и ему рвануть в Сосновку?
Браслета, как на Иване, слава богу, нет. И гусей не должен раздразнить: Сосновка — почти Москва, по крайней мере, ближнее Подмосковье. Как стало сейчас модно говорить — его «малая Родина»... А истоки... А что истоки — он их носит в себе, никогда от них не отрывался и не отрекался.
В принципе, можно было бы взять Николая, да прогуляться по глубинке, развеяться. Обоим полезно подышать свежим воздухом. Правда, по весне дороги там — черта лысого проедешь. Трактор нужен, или БТР.
Дозвониться до Шишкова труда не составило, похоже, тот дневал и ночевал в санатории. Лучшей сиделки — или телохранителя? — Баннику вовек не найти.
Встретил его Банник ворчливо — дескать, новостей все равно никаких нет, от работы отвлекаешь по пустякам. Еле удалось вытянуть на легкую прогулку по парку, даром, что день выдался солнечный, теплый, почти безветренный.
Потом уютно устроились в беседке. Шишков заботливо принес трехлитровый термос с крепким горячим чаем, гору солидных бутербродов...
Не сговариваясь, профессиональных тем не касались, даже намеком. Шишков лишь изредка вступал в разговор, сидел шагах в трех почти незримо и неслышно.
Начали прощаться, когда солнце скрылось за верхушками елей и заметно посвежело.
Банник неожиданно сказал:
— Попробую сделать Юрке Захарову небольшой укорот. Завтра у меня аудиенция на Старой площади.
— Так погоди, Николай, суббота же завтра.
— О серьезных делах с серьезными людьми можно говорить только по субботам, — усмехнулся Банник. — В остальные дни у них времени не хватает. Так что послезавтра жду.
Дома обнаружился приятный сюрприз.
В прихожей стоял впечатляющий дух печеного, а на кухне Баринов застал Лизу и Коровникова.
— Вовремя ты, очень вовремя! — Лиза поднялась из-за стола. — Мы чаи гоняем, а тебя сейчас кормить начнем. Василий Петрович учит меня кулебяки печь, одна уже готова — с мясом и грибами, а вторая с рыбой, яйцом и картошкой!
Коровников поначалу смущался, отвечал на расспросы односложно, уклончиво, но к середине ужина разговорился.
Днями стало ему почему-то смутно и муторно, беспокойно, одним словом... Прикинул, проанализировал — вроде бы ни с какой стороны ничего такого эдакого не грозило. У детей все в порядке, у внука норма. И самому, слава Богу, грех жаловаться... Но вот гнетет что-то, на душе тяжко.
А в ночь на субботу приснился Павел Филиппович. Как-то нехорошо приснился: ругался сильно на кого-то, а сам худой, бледный — ну, как после той аварии. И почему-то в лохмотьях — чистый, извините, бич! Ну, или бомж — по здешнему.
Пусть уж простит Павел Филиппович старика, но раненько утром поехал он к той самой, небезызвестной Вите Ионовне в Молдавановку. Встретила она, конечно, не сильно приветливо, но когда узнала, об ком речь, помягчала. Ничего не обещала, но сказала — жди!
А через два дня объявилась у него во дворе — на черной «Волге», да с эскортом чуть не целого табора. На этаж не поднималась, пригласила к себе в машину. Без обиняков сказала, что нужна, мол, Павлу Филипповичу помощь. Телом-то он здоров и разумом тверд, но на душе серьезные раны. В большом он волнении, в смятении и тревоге, мысли его, путаные и расстроенные, мечутся и скачут... и вообще.
Ну вот, не мешкая, созвонился с Лизаветой Ильиничной, нашел у нее понимание, одобрение и согласие... Значит, права оказалась старая цыганка... Правда, он все больше специалист по исцелению телесному, но отмечал неоднократно: если вовремя поддержать человека в физическом плане, то и душа у того постепенно исцеляется. Не так быстро, но все же, ибо сказано: «В здоровом теле — здоровый дух!»
— Нда-а, дела-а... Значит, ты, Василий Петрович, на самолет и в первопрестольную...
— Ну а что тут такого, Павел Филиппович? — Коровников в поисках поддержки повернулся к Лизе. — Москва — не Анадырь, всего-то четыре часа лету.
— Так-то оно так, — Баринов повертел в руках вилку, отложил в сторону. — Знатная у вас, ребята, кулебяка получилась, мастера... Кстати, Петрович, про дух и тело на самом деле звучит следующим образом:
— Вы же знаете, Павел Филиппович, с латынью у меня нелады, — засмущался Коровников, но Баринов его словно не слышал.
— У нас принято цитаты вырубать топором — в своих интересах, разумеется. Любят, например, приговаривать: «Пьяному море по колено», и стыдливо отбрасывают вторую половину: «А лужа — по уши!»... Однако не о том речь.
Баринов внимательно посмотрел на Коровникова.
— Огромное тебе спасибо, Василий Петрович, за беспокойство и заботу. Твою помощь я с благодарностью принимаю. Но не обессудь, буду просить попользовать еще одного товарища. Он год назад инфаркт перенес... Как ты, не против?
— Отчего ж, раз надо. Но начнем с вас. Можно прямо сей секунд, если не возражаете, — Коровников перевел взгляд на Лизу, та одобрительно кивнула.
3
Первый сеанс растянулся часа на полтора.
Минут тридцать Коровников потратил «на ознакомление с пациентом», после чего мягко выговорил Баринову:
— Некачественно к организму относитесь, Павел Филиппович. А он ведь у человека один-единственный, другой-то взять неоткуда!.. Ну да ладно, передохну чуток — и начнем, помолясь, ему целостность восстанавливать.
В нужности и полезности его действий Баринов не сомневался. Были прецеденты, на собственной шкуре — Коровников «правил» ему коленный сустав, поврежденный некогда в горах, потом выхаживал после автомобильной аварии, той самой, в которой погибла Афанасьева...
Условились о двух ежедневных сеансах — утром и вечером, перед сном. Ну а сколько процесс займет календарно, сказать пока трудно. Там видно будет!
— Только вот что, Павел Филиппович... Если ваш товарищ такой же серьезный пациент, на три сеанса в день меня не хватит. — И Коровников смущенно пояснил: — Мне после каждого еще ж восстановиться требуется.
В эту субботу Лиза работала, и они вдвоем отправились смотреть Москву — оказалось, что Коровников в столице никогда не бывал. В воскресенье роль гида взяла Лиза. Шишков заехал за Бариновым ближе к обеду.
Они снова гуляли по безлюдным дорожкам старого парка, который словно располагал к доверительным беседам.
— Укорот, пожалуй, получили мы все, — задумчиво сказал Банник, завершая краткий рассказ о вчерашнем визите. — Пока финансовый. На будущий год сняли двадцать процентов, на восемьдесят девятый — тридцать три. А когда финансы поют романсы — начинают трещать чубы и лететь головы. Истина непреложная. Вот Захаров и форсирует события.
— И насколько серьезно сокращение ассигнований скажется на нашей с тобой работе?
— Боюсь, это только начало куда как большего... Понимаешь, спутник, что для меня новосибирцы под БГБ-8 проектировали, задвинули. Собственно, проектные работы практически закончены, в Красноярске начали монтаж двух экземпляров уже в железе. В девяностом планировался запуск. А на прошлой неделе приехал Балабанов, говорит, со стапелей оттащили в угол, накрыли какой-то холстиной... Если уж на оборонку, на космос денег не стало хватать, на науку...
— Значит, надо играть на опережение. Необходим прорыв, Николай Осипович. Теория и практика мелких шажков, как и маленьких дел отныне не для нас. Разделим сферы: ты остаешься на теории, я беру на себя практику. Точнее — прикладное применение тех явлений, которые пока мы не только не можем объяснить, но даже понять. В конце концов, используют люди силу тяготения, не представляя, что такое гравитация!
— И снова боюсь, не получится заняться практикой. Во-первых, дефицит объектов.
— А Иван? А семейка Пеструхиных из Саратова?
— Пеструхины пока вещь в себе. А Иван... Помнится, Шахрезада очередной рассказ частенько заканчивала словами: «И это всё о том человеке». Думаю, в нашем случае, к сожалению, можно сказать то же самое. Дурака Долгополова он понял слишком буквально, испугался всерьез. А в состоянии аффекта и коттедж снесешь, и вышку повалишь, и человека по стенке размажешь. Потом, когда понял, что натворил, испугался еще больше. И нынче сидит парень на корточках сутками в уголке палаты, развесив сопли, никого близко не подпускает — верещит как заяц. Под себя ходит.