Александр Тамоников – Безмолвный перевал (страница 1)
Александр Тамоников
Безмолвный перевал
© Тамоников А.А., 2026
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
Глава 1
Даже в стенах крепости не забывай про врага.
Смерть всегда найдет свою жертву. Уж коль заявилась в гости, с пустыми руками домой не воротится. Каким-то непостижимым образом умеет она прибрать человека. Несмотря на уйму предосторожностей, всякий раз находится кто-то невезучий ли, нерасторопный ли, или просто беспечный, кого она уносит с собой в неизвестность. Вот и вчера под вечер приперлась костлявая в гарнизон под Гиришком в пыльных вихрях лихого «афганца».
Ух, бешеное ветрило налетело! Кружило-кружило, жарило и душило ребят, застилало окрестности так, что ни зги не видать. Обжигающе холодная апрельская ночь в одночасье сделалась знойной. Да ладно бы с пылью ветер, как обычно, к такому вроде бы и привыкать начали, особенно те, кто не первый год здесь, в провинции Гильменд. Так нет же! Еще и песку наволок шайтан! Откуда, скажи на милость, столько песку? Сплошь каменистая земля окрест, ближайшие барханы в десятках километров отсюда, где от берегов Гильменда – реки, по которой названа провинция, – до пограничных гор Чагай простирается пустыня Регистан.
Но удаленность пустыни – иллюзия, на самом деле она куда ближе к гарнизону, чем кажется. Стоит проехать от базы на юго-восток до Буста, и вот на двести километров вширь и двести вдаль раскинулись бескрайние песчаные поля с большущими белыми пятнами пухляка. Вступишь в этот пухляк, и словно сработала противопехотная мина! Моментом взмывает в воздух тучка белой пыли, облепляя штаны до самой пряжки. Возможно, кстати, что насыщенный древней солью пухляк и придает пылевым ураганам характерный солоноватый привкус, который долго держится на обметанных губах. А именно таким, горько-соленым, был вчерашний «афганец».
Впрочем, на юго-запад от Гильменда лежит другая пустыня – Дашти-Марго. Она по большей части глинистая, ее такыры[1] словно нарочно вымощены темно-бурой плиткой, как если бы здесь веками вкалывали тысячи рабов, выполняя повеление безвестного эмира. На самом же деле «плитка» – потрескавшаяся глина, творение природы, а не рук человеческих. Среди бесчисленных такыров и солончаков Дашти-Марго затерялось немало островков песка. Персидское название пустыни означает, если переложить на русский, «Долина смерти». Точнее не скажешь, воистину она, в три раза большая и тысячу раз более унылая, чем отделенная от нее рекой пустыня Регистан. Быть может, «афганец» прилетел отсюда. Почем знать! В лагере синоптиков нет. Словом, выбор песка на юге страны богатый: хочешь там черпай, хочешь сям. И ночной ураган, не церемонясь, начерпал где-то тонны этого «добра».
Ветер попался дюже свирепый, своенравный и необычный, он легко дотащил свою ношу до лагеря и давай, не скупясь, посыпать его песком. А жили ребята, надо сказать, не в модулях, как здесь назывались сборные коробочки из деревянных панелей, эдакие «фанерные домики». Нет, что вы, база-то временная, потому-то солдаты жили в палатках. Так что силу песчаной бури ощутили на своей шкуре вполне.
В песчаных завихрениях бесшумно кралась старуха с косой.
На кой ляд рядовому Федотову понадобилось в такую непогоду выйти? Что-то он сказал тогда товарищам, как-то объяснился, отмахнувшись от тех, кто его отговаривал. Сейчас его слов никто и вспомнить не может, не знают парни, по какой причине рядовой покинул палатку. Но можно не сомневаться, что какая-то дурацкая причина нашлась. Всякий раз в пыльную бурю у кого-то сыщется как бы весомый мотив выйти в непроглядную мглу, под хлещущий по лицу, точно наждачкой, поток горячего воздуха. Один говорит, что по малой нужде; другой говорит, что по большой; третьему надо что-то прицепить или привязать, чтоб ветром не снесло; четвертому непременно понадобится что-то переставить на другое место, чтоб песком не замело. Они уходят – и не возвращаются. Кто бы объяснил этот парадокс человеческой психики, сродни склонности к самоубийству.
Так и Федотову что-то не давало покоя, отчего он скоро собрался и выскочил из-под брезента, бросив ребятам напоследок шутливое: «И не такие метели в хлебало летели!» С тем и сгинул.
Полковник КГБ Вячеслав Богданов знал эту предательскую, подлую хитрость песчаных и пылевых бурь… Как, впрочем, и снежных буранов. Одна шайка с общими повадками. Кружит, метет вихрь подле тебя, и все-то тебе кажется, что отошел ты недалеко, вот совсем рядышком ты. Затем в какой-то момент нежданно-негаданно осознаешь, что проделал не пять шагов, а тридцать, причем не в ту сторону, куда намылился. Опаньки! Открытие, от которого дрожь прошибает спину так, что стреляет в поясницу и позвоночник холодеет. Но первое, что ты делаешь в очевидно безвыходной ситуации, – молчишь. В трусливом молчании разворачиваешься якобы на 180 градусов, хотя черт его знает, куда на самом деле. Стыдно позвать людей, стыдно показаться слабаком. У Федотова тоже стыд одолел страх, подавил инстинкт самосохранения. Не хотел парень смалодушничать и после услышать в лицо: «Чего глотку дерешь, дубина? Сам, что ли, палатку найти не смог, хотя стоишь вплотную к ней?»
Когда же понял, что обратной дороги не отыскать, что впереди смерть, когда увидел, как тянется из сплошной пыльной стены мерзкая старушечья лапа – тогда заголосил. Кричал благим матом, давясь слезами и соплями, обливаясь потом. Но поздно. Слишком далеко он от людей, слишком слаб его голос, чтобы одолеть завывания «афганца».
Что не менее поражает – никто из товарищей не останавливает «самоубийц» этих (иного слова нет, хотя ясен день, они не намеренно идут на смерть, а в силу наивной безалаберности). Просто удивительно, как легко людей отпускают в непогоду навстречу опасности. Нет бы подскочили к Федотову трое сослуживцев да отвесили три оплеухи, да наорали бы в три глотки, мол, нечего вперед батьки в пекло соваться, и затолкали кулаками в палатку. Когда не надо, ведь все вон какие шустрые да бодрые: и матюкаются, и тумаки отвешивают. А тут – куда вся прыть подевалась, вдруг превратились в рафинированных интеллигентов, никто «самоубийце» худого слова вслед не сказал. Наружу идешь? Ну и топай, куда шел!
Это не безразличие и не скотство, вы не подумайте! Не судите ребят. Они готовы жизнь за товарища отдать. Но усталость подавляет самый крепкий дух и самое сильное тело. Усталость господствует здесь повсюду. Она подчиняет волю и затуманивает разум. Усталость от тяжелого ратного труда, от необходимости долгое время быть начеку, в состоянии боевой готовности, в ожидании угрозы.
За усталостью приходит беспечность. Не может измотанный войной человек двадцать четыре часа в сутки быть собранным и здравомыслящим. Люди тупеют, делаются безрассудными, творят глупости. Один по беспечности вышел в бурю, «всего-то на минутку». Другие по беспечности его не особо удерживали, дескать, «он меж двух палаток не заблудится». А там и оглянуться не успели, как после ухода Федотова протекло полчаса.
Как полчаса? Так, полчаса. И нет его? Нет, не пришел. Наверное, в соседней палатке сидит, язык чешет… Нет, в лагере отбой, не до пересудов.
Взволнованные, высыпали скопом наружу, остерегаясь отходить далеко, позвали, поорали, наглотались соленой пыли. Впотьмах нащупали в заборе дырищу, которую пробил ураган. Парни неохотно вернулись в палатку, с ужасом осознавая, что рядовой Федотов, сам того не ведая, ушел в пустыню и пропал. Даже если он еще жив (а скорее всего, жив и обречен на мучения ближайшие час-полтора), то не вернется. Кто в бурю заблудится, обратного пути не найдет. Исключений из этого жестокого правила пустыня не знает.
Ночью в палатке не смыкали глаз. Испытывающие страх и жалость к другу люди слушали, как торжествующе улюлюкает буря, потешаясь над их горем. А быть может, то хохочет старуха, самое смерть желает поглумиться над солдатиками, напомнить им, что не только с пулей приходит она, но способна явиться откуда угодно и когда угодно. Есть чему радоваться костлявой. Она забрала богатую добычу – крепкого, сильного парня, веселого, приветливого, беззлобного, у него и девушка дома осталась, с которой Федотов был ласков, как теленок, в этом можно не сомневаться, зная его характер.
Казавшаяся бесконечной ночь прошла. Над базой раскинулась небесная лазурь, чистейшая, как платок у аккуратной хозяйки. Ни облачка, ни намека на недавнюю непогоду. Лишь мутная дымка на горизонте указывала, куда сбежал «афганец», сделав свое черное дело. Разумеется, ясное небо после бурь, так оно обычно и бывает. Прохладно, однако воздух быстро разогревается. Нет сомнений, что задолго до полудня на предгорье навалится жуткая жара, которая держится в Гильменде последнюю неделю, несмотря на весну.
Богданову доложили о происшествии еще до общей побудки. Хотя, собственно говоря, о какой такой побудке речь? Едва буря миновала, как в лагере началось движение, в итоге раньше положенного времени по тревоге проснулись все, и полковник не стал исключением.
Невероятно, что минувшим вечером Богданов отрубился и спал без задних ног, хотя находился через три палатки от палатки Федотова, но сквозь неумолкающий рев «афганца» не слышал ни голоса рядового, который наверняка звал на помощь, ни искавших его друзей, которые неистово вопили, надеясь услышать в ответ хотя бы стон. Поутру командование обследовало разворочанный забор и убедилось, что Федотов мог далеко уйти за пределы лагеря. Поэтому Вячеслав Антонович велел поднимать Ми–8 и организовать поиски.