Александр Стуликов – 29 Комплекс (страница 11)

Потому что те двое не боялись. Они слушали, потому что хотели слушать.

Вечером Шуралев сидел в комнате, которую ему выделили в ведомственной гостинице. Маленькая комната, железная кровать, стол, лампа с жёлтым абажуром. На столе — блокнот, ручка, папка с материалами.

Он открыл блокнот. Посмотрел на чистую страницу.

Написал дату. Потом — название: 29-й комплекс.

И остановился.

Что писать дальше — он не знал. Не потому что не было фактов. Факты были. Группировка. Структура. Имена — некоторые. Эпизоды. Всё это можно было изложить в рапорте, чётко, по форме, с выводами и предложениями.

Но он думал о тех двоих у турника. О том, как они кивали. О том, что мужчина говорил им про слабость и про выбор — и они слушали, потому что больше некому было говорить им такие вещи. Потому что отец пьёт. Потому что участковый приходит раз в месяц по договорённости. Потому что шестой отдел — две машины, одна на ремонте. Потому что авторучки заканчиваются, а со склада не допросишься.

Он закрыл блокнот.

Лампа горела. За окном шумел ветер. Где-то далеко — может, в соседнем дворе, может, дальше — лаяла собака.

Шуралев сидел и смотрел в стену.

Свои, — подумал он. Вот как они это называют. Свои.

И он не знал пока, что с этим словом делать.

В 29-м комплексе, поздно вечером, Мансур возвращался домой.

Он не знал про Демидова и Шуралева. Не знал про карту на стене третьего этажа.

Не знал, что его имя уже написано в углу — мелким почерком, карандашом.

Он просто шёл домой. Как шёл каждый вечер. Как будет идти — пока будет.

Глава 13. План и авторучка

На следующее утро Шуралев не вошёл, а ворвался в отдел.

Ночь он провёл за столом — не спал, не ел, только курил и писал.

К четырём утра перед ним лежали три листа мелким почерком: схема связей, хронология наблюдений, оперативный план задержания. Всё по уставу. Всё чисто. Он перечитал дважды, нашёл один изъян — исправил. Потом оделся, умылся холодной водой и поехал.

— Всех. В ружьё. Живо, — бросил он Хайруллину.

Хайруллин поднял голову от стакана чая. Посмотрел на Шуралева — на лицо, на папку, на то, как он стоит. Отдельно посмотрел на папку.

— Алексей Николаевич, так Загидуллин на больничном, у него спина... а Петров в отгуле.

— Поднять. Через час все в сборе. Едем брать Мансура.

Хайруллин помолчал секунду — ту самую секунду, в которую умещалось многое. Потом поставил стакан и потянулся к телефону.

Байдурин услышал шум из своего кабинета. Вышел с папиросой в зубах — в пиджаке, но без галстука. Посмотрел на Хайруллина, который говорил в трубку вполголоса, на Шуралева с папкой.

— Что за шум?

Шуралев объяснил. Есть основания для задержания. Протянул папку. Байдурин взял, открыл на первой странице. Читал медленно.

Потом закрыл. Усмехнулся.

— Шурале, ну куда ты лезешь? Какое задержание.

Ты сходи в «Каму» вечером, он там за вторым столиком. Пообщайся по-человечьи. Зачем этот цирк?

— Я в ресторанах не договариваюсь, — отрезал Шуралев. — Я приказы исполняю.

Байдурин посмотрел на него. Потом вернул папку.

— Твоё дело, — сказал он и ушёл к себе.

УАЗ загрузился через сорок минут. Загидуллин приехал прямо из больницы — сидел на заднем сиденье, держался за поясницу и молчал. Петров появился последним, от него пахло вчерашним, но он был в форме и в сборе, что уже само по себе достижение. Хайруллин сел рядом с водителем, положил руки на колени и смотрел вперёд — с видом человека, которого везут не туда, но он вежливо молчит.

Никто не разговаривал.

Шуралев сидел с папкой и тряс коленями.

29-й комплекс встретил их тишиной, которая бывает не от безлюдья, а от наблюдения. Шуралев это почувствовал сразу, как только вышел из машины, — то особое молчание двора, когда тебя видят все, но никто не смотрит. Форточки закрылись. Двое пацанов у гаражей испарились так синхронно, будто репетировали.

Мансур стоял у входа в подвал.

Он не бежал. Даже не напрягся — только повернул голову, когда они вышли из-за угла, и остался стоять. Руки вдоль тела. Лицо спокойное.

— Салфин Мансур? — спросил Шуралев.

— Он самый, — ответил Мансур.

— Пройдёмте.

Мансур не спорил. Протянул руки с таким видом, будто это была не процедура задержания, а обычное рукопожатие. Когда щёлкнули наручники, он только поправил воротник олимпийки — аккуратно, двумя пальцами.

— Зря вы так, начальник, — тихо сказал он.

Шуралев не ответил.

В КПЗ всё пошло не по уставу примерно через полчаса после оформления.

Сначала был запах. Копчёная рыба. Шуралев вышел из кабинета и обнаружил Хайруллина, который тащил сверток двумя руками, прижимая к животу. Плотная бумага промаслилась насквозь.

— Это что? — Голос Шуралева стал похож на скрип ржавых петель.

Хайруллин остановился.

— Так... передачка, Алексей Николаевич. Человек он, кушать надо.

Шуралев вырвал сверток. Развернул.

Внутри лежала стерлядка. Целая. Хорошо прокопчённая, с янтарным боком, завёрнутая с такой заботой. Рядом, отдельным свёртком — кусок домашнего пирога с рисом. Шуралев смотрел на этот натюрморт.

— Хайруллин, — сказал он наконец. — Он у нас задержанный или именинник?

— Алексей Николаевич, голодом его марить?, — невозмутимо ответил Хайруллин.

Шуралев поставил сверток на подоконник.

— В камеру ничего не передавать, — сказал он. — Это приказ.

Хайруллин кивнул.

Люди в пиджаках приехали к обеду.

Шуралев услышал их ещё из кабинета — голос парторга был поставленным, привыкшим к собраниям, к трибунам, к президиумам.

Он вышел в приёмную.

Парторг был в строгом костюме — серый, в полоску. Красный значок на лацкане блестел как орден. Рядом стоял второй — моложе, в очках и с папкой. Шуралев узнал породу сразу — человек, который знает, какой именно параграф сейчас нужен.

— Вы на каком основании командира дружины держите? — парторг говорил веско, по-хозяйски. — Салфин — наш человек. Райком его лично рекомендовал. Три года дружина в 29-м работает, ни одного ЧП, жильцы благодарности пишут. А его ребята в прошлом месяце по самбо три золота на город взяли. Три! Газета написала. Вы читали? Нет? А надо читать. Я сейчас в Горком звонить буду.

Шуралев открыл рот.

— Основания в протоколе, — начал он.