Александр Стуликов – 29 Комплекс (страница 10)

— Научишься, — сказал Демидов. И сел в машину.

Группы он начал формировать в апреле.

Без названий. Без вывесок. Молодые опера, которых никто не знал в лицо. Кабинет на третьем этаже, окна во двор, замок с новым ключом.

На стене — карта Челнов. Красные точки — комплексы. Синие линии — маршруты. И имена, написанные мелким почерком в углу. Карандашом. Чтобы можно было стереть — или дописать.

Его назовут Шестым отделом.

Глава 12. Свои

Шуралев прибыл в Набережные Челны в начале октября.

Поезд замер у временного перрона рано утром, окутанный паром и лязгом железа. Шуралев спрыгнул на бетон с одной сумкой — смена белья, папка, бритва. Командировочное предписание кололо грудь через внутренний карман пиджака. Город встретил его густым запахом мазута и ветром с Камы. Небо висело низко, напоминая, что Москва осталась где-то в другой жизни.

Он перехватил такси у края платформы. Водитель — хмурый старик в кепке, с въевшимся в складки рук мазутом — коротко бросил:

— Куда?

— В управление. В восьмой комплекс.

Таксист кивнул и включил счётчик. Шуралев смотрел в окно на проплывающие мимо шеренги новеньких панелек и бесконечные стрелы башенных кранов. Город был неожиданно огромным, продуваемым насквозь и каким-то неуютно-новым.

Управление выглядело как бетонная крепость — мощные плиты, решётки на первых этажах. Внутри пахло табаком. Дежурный изучал предписание долго, будто расшифровывал клинопись. Сличил фото с лицом, снова уткнулся в бумагу. Наконец козырнул:

— Третий этаж, налево. Подполковник Байдурин ждёт.

Байдурин оказался кряжистым мужчиной лет пятидесяти. Он крепко сжал руку Шуралева и, не спрашивая, плеснул в гранёный стакан чифирного чаю из облезлого термоса.

— Значит, возглавите шестой, — произнёс он негромко, будто пробуя слова на вкус.

— Так точно, — ответил Шуралев, чувствуя, как горячее стекло обжигает ладонь.

Байдурин помолчал, разглядывая гостя тяжёлым, оценивающим взглядом.

— Фамилия, значит, Шуралев? Алексей Николаевич?

— Так точно.

Подполковник усмехнулся одними уголками губ.

— Шурале знаете, кто такой?

— Леший, — коротко ответил Шуралев. — Лесной дух.

Байдурин довольно крякнул и придвинул к себе папку с личным делом.

— Ну вот и добро пожаловать. Будете у нас Шурале.

Он сказал это без злобы. Шуралев не знал, как реагировать. Обидеться было бы глупо. Засмеяться — неловко. Он выбрал третье: молча кивнул и взял горячую кружку. Это движение «засчиталось» — Байдурин едва заметно смягчился, и разговор пошёл суше, по делу.

Позже выяснилось, что прозвище прилипло к нему ещё до того, как он сошёл с поезда. Кто-то из штабных увидел фамилию в приказе, и к обеду первого дня по коридорам уже шелестело: Шурале приехал. Соседи-чекисты — ребята в отглаженных костюмах из управления неподалёку — заглядывали специально. Посмотреть на «лесного духа», поржать и пожать руку.

— Шурале, значит, — сказал один из них, широкий в плечах и подозрительно весёлый для своей конторы. — Говорят, хитрый был персонаж. Из леса живым не выпускал.

— Постараюсь соответствовать, — отозвался Шуралев.

Все засмеялись.

Людей в отделе было мало. Это Шуралев осознал к вечеру. Коридоры управления гудели: хлопали двери, тянуло табачным дымом с лестниц, кто-то вечно куда-то бежал. Но стоило копнуть вглубь своего участка, как выяснилось — «шестой» существует скорее на бумаге. Четыре человека в штате: один в отпуске на Каспии, другой на больничном с радикулитом. Из транспорта — два побитых УАЗика, один из которых стоял на приколе в гараже без запчастей. Связи с районными отделами — сплошные отписки и формализм.

— Снабжение у нас... специфическое, — пояснил один из немногих «живых» оперов, Хайруллин. Он носил густые усы, которые явно должны были добавлять ему солидности, но лишь подчёркивали молодость.

— Запросы пишем, бумаги шлём. Иногда завод что-то подкидывает.

— Давно так? — спросил Шуралев, глядя на пустую вешалку в углу кабинета.

Хайруллин пожал плечами:

— Да всегда так.

Он больше не добавил ни слова, уткнувшись в протокол. Шуралев не стал давить.

На третий день Байдурин сам завёл разговор.

Они остались в кабинете одни. Остальные разошлись по коридорам. Байдурин запер дверь на задвижку, тяжело опустился в кресло и сцепил пальцы в замок.

— Вы про «двадцать девятых» уже слышали? — спросил он, не поднимая глаз.

— Слышал, — коротко ответил Шуралев.

— И что именно?

— Что молодёжь сбилась в стаи. Что держат почти весь город. Что организованы не хуже роты.

Батурин помолчал, разглядывая трещину на графине.

— «Держат», — эхом отозвался он.— Это правильное слово, Алексей Николаевич. Они там порядок навели. Настоящий. Участковый в комплекс заходит раз в месяц, и то — предварительно позвонив. И знаете что? Там тихо. В подъездах не гадят, карманников нет, старушки вечером на лавках сидят спокойно.

Подполковник встал, подошёл к окну.

— И потом, — Байдурин обернулся, — они нам помогают. По-соседски. Когда выезжать не на чем — бензин дают. Бумагу пачками везут. Вон, ручки на столе — их работа. У нас на складе даже стержней не осталось, а писать протоколы чем-то надо.

Он произнёс это буднично, с той страшной теплотой, с какой говорят о дальнем родственнике, который привёз мешок картошки.

Шуралев застыл.

Бензин. Бумага. Ручки.

— Вы это сейчас серьёзно? — спросил он.

— Серьёзнее некуда, — Байдурин вернулся к столу. — Я понимаю, как это выглядит из Москвы. Но здесь — земля. Выкорчуете этих — на их место приползут другие, отмороженные, которых мы не знаем. А с этими есть диалог. Понимаете?

Он сел и взял со стола ту самую ручку. Покрутил её в пальцах.

— Это не значит, что мне это нравится, — добавил он почти шёпотом.

Сцену Шуралев увидел случайно.

В пятницу вечером, возвращаясь из управления пешком — он взял за привычку ходить, смотреть, запоминать — он проходил через двор одного из домов в 29-м. Было уже темно, но фонари горели. У турника стояли трое: двое молодых, лет семнадцати, и один постарше, лет двадцати пяти. Старший говорил. Негромко, спокойно. Те двое слушали.

Шуралев остановился у угла дома.

Он не слышал слов сразу. Потом ветер стих, и несколько фраз дошли до него отчётливо.

— ...если куришь — ты слабый. Понял? Слабый. Тебя можно взять руками...

Один из молодых кивнул. Серьёзно, как кивают на важном уроке.

— ...отец пьёт — это его выбор. Твой выбор — другой. Ты за себя отвечаешь...

Мужчина говорил ровно. Не кричал. Не угрожал.

Потом он что-то сказал тихо, и все трое засмеялись.

Шуралев стоял и смотрел.

Он ждал чего-то другого. Угроз, денег, страха. Но здесь был другой язык. И это было хуже. Гораздо хуже.