Александр Стуликов – 29 Комплекс (страница 12)

— Какие основания? — Парторг поднял руку, коротко, как останавливают машину. — У меня вот основания.

Человек в очках достал из папки и аккуратно разложил на столе бумаги. Шуралев смотрел.

Благодарность от школы — за работу с трудными подростками. Грамота общества «Динамо» — за развитие спорта. Представление к районной премии за охрану общественного порядка — с четырьмя подписями. Вырезка из газеты: трое молодых людей в кимоно на пьедестале, и подпись внизу — воспитанники секции тренера М. Салфина. Отдельно — письмо от городского Совета народных депутатов с благодарностью за образцовую организацию дружины.

Шуралев смотрел на бумаги.

Они были настоящими. Печати, подписи — всё настоящее. Мансур Салфин охранял порядок, воспитывал молодёжь, растил чемпионов и получал за это грамоты. Район был тихий. Жалоб не поступало. Чужих не пускали.

Байдурин уже стоял в дверях своего кабинета.

Смотрел на всё это несколько секунд. Потом — не спеша, как человек, которому некуда торопиться, потому что он знает, чем это кончится, — прошёл мимо Шуралева к лестнице вниз.

Скрипнула дверь в коридоре.

Потом голоса — неразборчиво.

Потом шаги.

Мансур вошёл в приёмную первым. Спокойный, в той же олимпийке с поправленным воротником. От него пахло той самой стерлядью — видимо, всё-таки передали. За ним шёл Байдурин.

— Мансур, ошибка вышла. Коллектив за тебя поручился.

Он повернулся к Шуралеву, который стоял у стены.

— Извинитесь, Алексей Николаевич, — негромко, но твёрдо сказал Байдурин. — Человека ни за что продержали. Погорячились.

Шуралев молчал.

Парторг ждал. Человек в очках складывал бумаги в папку. Хайруллин, появившийся откуда-то из коридора, с большим интересом изучал свисток.

Мансур шёл мимо — спокойный, не глядя по сторонам. Уже у порога он остановился. Обернулся.

— Ручку заберите, начальник. — Он достал из кармана и положил на край стола авторучку. — Выронили, когда меня паковали. Хорошая ручка, «Союз».

Вышел.

За ним вышли парторг и человек в очках. Потом Хайруллин — бесшумно, как умеют люди, которые давно научились не быть там, где неудобно.

Байдурин задержался в дверях. Посмотрел на Шуралева — без торжества, без сочувствия. Просто посмотрел.

И тоже ушёл.

Шуралев стоял в тишине. На краю стола лежала авторучка «Союз». Синяя, с золотым колпачком, потёртым у основания. На трёх листах убористого почерка — чистый план, хороший план, такой, каким план и должен быть — высыхали чернила.

Где-то в коридоре стоял запах пирожков, кто-то аппетитно причавкивал.

Глава 14. КГБ

Встречу назначил Шуралев.

Позвонил в половине восьмого утра — номер был написан на папиросной бумаге, которую он хранил в боковом кармане служебного удостоверения и ни разу не доставал. Голос на том конце ответил сразу, без гудков, будто трубку держали наготове.

— Виктор Андреевич. Это Шуралев, угрозыск. Мне нужно поговорить.

Пауза — короткая, в два дыхания.

— Когда?

— Сегодня. Если можете.

— Элеваторная гора, — сказал Салмин. — В час. Спуститесь к воде.

И положил трубку.

Кама в октябре была тёмная и широкая, как чужая мысль — войти в неё нельзя, берега не видно, и только чувствуешь, что она движется, медленно и без усилия, куда ей надо. Небо над ней стояло низкое, серое, с белёсыми прожилками — не осеннее уже, почти зимнее, — и вода отражала его точно, без искажений, будто земля и небо договорились и смотрели друг в друга молча.

Шуралев спустился по скользкому откосу, придерживаясь за кусты. Внизу был узкий береговой припёк — галька, крупная, серая, отполированная водой до тусклого блеска. Кое-где вытащенные на берег лодки лежали вверх дном, цепи примёрзли к камням. Дальше, у воды, торчали заросли, пожухлые, склонённые к поверхности — будто слушали.

Никого не было.

Он постоял. Поднял воротник. Посмотрел на реку.

Посередине Камы шёл буксир — низкий, с ржавым боком, толкал баржу с песком. Дым из трубы шёл ровно. Река несла его медленно. Буксир дал длинный гудок и пустота его приняла.

Салмин появился сбоку — со стороны маяка, по тропинке вдоль обрыва. Невысокий, лет сорока пяти, темноволосый, с аккуратными усами. Он встал рядом. Посмотрел на реку.

— Хорошее место, — сказал он.

— Успокаивает, — ответил Шуралев.

— Я и говорю.

Они постояли так — плечом к плечу.

Шуралев говорил минут двадцать.

О 29-м комплексе и о Мансуре, которого пришлось отпустить через три часа после задержания с извинениями. О народной дружине, которая давно стала инструментом в чужих руках. О том, как работают точки — через диспетчерские, через таксопарк, через снабженцев. О связях с директорами магазинов. О том, кто кому сколько платит и в каком виде. О парторге, который приехал с юристом и грамотами. О Байдурине, который знал всё это раньше него и, вероятно прикрывает.

Салмин слушал. Смотрел на реку. Один раз — когда Шуралев назвал конкретное имя — чуть прикрыл глаза, на долю секунды, почти незаметно, и снова открыл.

Шуралев замолчал.

Буксир давно ушёл за излучину. Кама была пустой — широкой и тёмной, до другого берега, который в этой серой мгле едва угадывался — низкая полоска леса, размытая, как воспоминание о чём-то не очень важном.

— Это всё? — спросил Салмин.

— Всё, что могу назвать с основаниями. Есть предположения.

— Оставьте при себе.

Он поднял воротник. Пошарил в кармане — достал папиросу, помял в пальцах, убрал обратно.

— Алексей Николаевич, — сказал он тихо, — я вам скажу одну вещь. Шуралев кивнул.

— Всё, что вы мне сейчас рассказали, я знаю. Мои люди знают. У меня в сейфе лежит папка — вот такая.

Он развёл руки — как рыбак, показывающий улов.

— Там есть имена, суммы, связи, схемы. Я писал рапорт. В управление. В Москву. По инстанциям. Последняя бумага — в ноябре прошлого года. Визировал сам, лично, с полным пониманием последствий. Ушла наверх.

— И что? — спросил Шуралев.

— Ничего, — сказал Салмин. — Совсем ничего. Просто тишина. Пустота.

Он помолчал.

— Юрий Владимирович знал, — сказал Салмин. — Я докладывал лично. Не через бумагу — лично.

Шуралев смотрел на реку.

— Андропов? И что он сказал?

— Ничего, — сказал Салмин. — Кивнул. Это был очень внимательный кивок.

Салмин повернулся к нему — впервые за весь разговор. Посмотрел внимательно.

Кама дышала. Это не было метафорой — просто река такой ширины создаёт своё движение воздуха, медленное и холодное, идущее от воды к берегу, и ты его чувствуешь лицом, как чувствуешь дыхание человека рядом в темноте.