Александр Стесин – Оливковая ветка (страница 27)

Так закончилась история йеменского еврейства, начавшаяся еще до падения Первого храма, предположительно в VIII веке до нашей эры. Нельзя сказать, что эта многовековая история была для йеменских евреев безоблачной, – взять хотя бы насильственное переселение в непригодную для жизни Мавзу в конце XVII века или Сиротский декрет, в согласии с которым еврейских детей отбирали у родителей и обращали в ислам. А ведь было время, когда иудаизм был одной из господствующих религий на юге Аравийского полуострова! Но то было пятнадцать столетий назад, во времена Химьяритского царства[85], и с тех пор утекло много воды – даже в такой засушливой местности, как Южная Аравия.

Новая история началась с «Орлиных крыльев» и продолжилась в Нью-Йорке, где за последние полвека осело некоторое количество йеменских евреев. Странно: в отличие от евреев бухарских, иранских или сирийских йеменские не обособились в Нью-Йорке отдельным этническим анклавом, предпочитая селиться среди других еврейских общин – в основном среди ортодоксов-ашкеназов Уильямсбурга, Боро-Парка и Манси. Даже йеменская синагога Тиферет Исроэль делит жилплощадь с ашкеназским приходом Охав Шалом на 84-й улице.

А в 2014 году, после событий Арабской весны, в Йемене началась очередная гражданская война, быстро переросшая в прокси-войну между Саудовской Аравией и Ираном. Саудовская блокада йеменских портов обернулась голодом, к которому прибавилась эпидемия холеры. Администрация Обамы ускорила выдачу гуманитарных виз йеменским беженцам, и вскоре в Бронксе, между Ван-Нестом и Пелхэм-парквеем появился новый этнический район: Маленький Йемен. Сейчас на пятачке радиусом в полтора километра располагается около пятисот йеменских лавок, кафе, кальянных, кондитерских, аптек, турагентств и прочих мелких бизнесов. Есть тут и своя мечеть, и даже свой зал бракосочетаний. Но самое удивительное вот что: говорят, с недавних пор некоторые из йеменских евреев, тех, что прибыли в Нью-Йорк несколько десятилетий назад на орлиных крыльях, тоже перебираются сюда. Из Уильямсбурга и Боро-Парка переезжают в Бронкс, чтобы быть поближе к другим йеменцам, уже не вполне «своим», но и не чужим, к бывшим соотечественникам, от которых когда-то едва унесли ноги. Вероятно, дело, как всегда, в базовых вещах: в языке, в кухне. В том, что служба в йеменском приходе всегда шла с параллельным переводом на арабский, а в Охав Шалом этого нет. В том, что по прошествии лет все равно вспоминается лучшее – драгоценные мелочи детства, а детство прошло там, где прошло, и этого ничем не заменишь (мне ли не знать!). И пока хуситы с вечным катышем ката[86] за щекой палят дронами по Израилю, горстки йеменских евреев совершают обратный исход, возвращаются из чужбинного Бруклина на малую родину – в Йемен, который находится теперь в Бронксе, на пятачке между Ван-Нестом и Пелхэм-парквеем.

Если сравнить этот район с Маленьким Египтом, разница огромна. Причем разница тут, кажется, не столько между Египтом и Йеменом (хотя это безусловно разные миры), сколько между Квинсом и Бронксом. Улица Стейнвей находится в Астории, одной из самых колоритных и презентабельных частей Квинса. Она не заполонена толпами ошалевших туристов, что плывут в неоновых огнях Таймс-cквер, но благорасположена к посетителям, особенно к нью-йоркским фуди, для которых давно стала одной из главных точек притяжения. Не то Маленький Йемен, глубоко запрятанный в дебри Бронкса. Чтобы попасть туда, нужно около часа трястись в надземном метро, проезжая через такие трущобы, от которых даже мне, видавшему виды ньюйоркцу со стажем работы в одной из больниц Южного Бронкса, становится не по себе. И когда ты наконец выходишь на станции Бронкс-парк-Ист, попадаешь не в нарядную гущу экзотики, а в какой-то совсем дремучий и мрачный, максимально чужой мир. И понимаешь: мрачность тут обусловлена тем, что этот мир максимально чужой не только для тебя, но и для тех, кто в нем обитает.

Кто над кем властен – население над районом или район над населением? Если попытаться описать в двух словах атмосферу Маленького Йемена, это «борьба противоположностей», гегельянская диалектика из школьной программы, где тезис и антитезис в итоге дают синтез. Йемен и Бронкс наползают друг на друга и, так как ни один из них не в силах побороть другого, сливаются воедино – в странный новый мир, который кажется противоестественным самому себе, но при этом существует по своим вполне устоявшимся законам. Одна сторона этого мира – женщины в никабе и мужчины, непрерывно жующие кат (где они только его достают? выращивают в специальных теплицах?), не знающие ни слова по-английски; их сложные древние традиции, замкнутость и негибкость, религиозный консерватизм. Другая сторона – нью-йоркское дно, афроамериканское и латиноамериканское гетто с его стоической привычкой к прозябанию и уличной хваткой. Два максимально чуждых друг другу мира научились сосуществовать в мрачном согласии, не смешиваясь, но и не воюя в открытую – по крайней мере, пока. Где уж тут найти место визитеру, не принадлежащему ни к одному из этих миров? О гостеприимстве не может быть и речи.

Но если сразу не шарахнуться, не дать стрекача обратно к метро, а остаться и осмотреться, довольно скоро начинаешь привыкать к этому хмурому стилю и различать за ним то, ради чего приехал; то, ради чего приезжает в новое место любой турист, – красоту неизведанного. Как в давних стихах Кати Капович: «Но, поэт, дармовое твое ремесло – / не чтоб хлеб добывать на чужбине, / а воспеть красоту, там где нету ее, / никогда не бывало в помине». У эмигрантов из Саны и Адена – свой неизрасходованный запас красоты, ставшей памятью. И сейчас нью-йоркские трехэтажные дома из коричневого ракушняка отдаленно и несколько пародийно напоминают знаменитую «пряничную» архитектуру старой Саны – многоэтажные здания из обожженного кирпича с белой алебастровой лепниной, стрельчатыми арками, узорными наличниками и цветным стеклом в окнах. Вот чего, видимо, никогда не увидеть: средневековых башен Саны или марсианской флоры Сокотры – всех этих донельзя странных драконовых, бутылочных и огуречных деревьев, самого пространства.

Но содержимое пространства, похоже, все тут, пусть и в конспективной форме. Так в магазинах дьюти-фри путешественнику, оставившему закупку подарков на последний момент, предлагают все главные сувениры страны, основные highlights местной материальной культуры, то есть почти то же самое, что продается на рынках и в ремесленных лавках, только фабричной работы и втридорога. Все вывезено в багаже – и кафтаны, и кинжалы, и янтарные четки, и коврики для намаза. И зов муэдзина, и болтовня кумушек, закамуфлированных никабом (почему-то никак не ожидаешь, что женщины, одетые таким образом, будут весело щебетать на скамейке, перемывая кости всем знакомым), и рыжие от хны бороды старцев, и неизменный кат за щекой (кажется, будто у половины мужского населения сильный флюс; поначалу это выглядит еще более дико, чем молитвенные синяки на лбу у выходцев из Магриба). Весь этот культурный багаж с перевесом.

В сувенирной лавке Рукн аль-Фахама все блестит позолотой – и фанусы[87], и джамбии (изогнутые кинжалы, любимый аксессуар йеменских мужчин). В пошивочном ателье продаются традиционные платья, абайя и лафафа, разукрашенные бисером и стразами; в парфюмерной лавке – десятки сортов аттара. Есть торговец, специализирующийся исключительно на изюме и напитке «наги аль-забиб» (что-то вроде изюмного кваса). Есть «Манахель аль-Шифа», где продается мед, и только мед – с шафраном, с имбирем, с корицей, с черной зирой, из гречихи и из акации, с сотами и без, хадрамаутский мед, считающийся лучшим в мире. Есть ларьки с специями и маслами (из чабреца, розмарина, пажитника). И кофейни, и салоны красоты, где мастерицы нательной росписи наносят затейливые узоры хной или нагшем[88].

Интерьер ресторана «Альсаеда» напоминает мне чоп-бары Западной Африки: белые стены, общепитские пластиковые столешницы, ничего лишнего. В задней части зала – бочка с краном, из которой все, кто хочет, могут налить себе сладкого чаю с гвоздикой, корицей, мускатным орехом. Посетителей в ресторане мало. Несколько супружеских пар: все женщины – в хиджабах, а мужчины – в саронгах, которые в Йемене называются «мааваз» (говорят, в Саудовской Аравии ношение этих мужских юбок запрещено законом и йеменские гастарбайтеры, летящие в Джидду или Эр-Рияд, переодеваются прямо в самолете). Сняв сандалии, сидят на стульях по-турецки. Ни одна из пар не отвлекается на разговоры. Жадно и вдумчиво поглощают пищу, полностью сосредоточившись на ней, как индийский йог сосредоточивается на внутреннем созерцании. Можно подумать, что еда – главная радость их семейной жизни и главный ее смысл. Впрочем, еда здесь и впрямь немыслимо вкусная. Сначала – плошка густой бараньей похлебки «марак», к ней – салат и чуть островатое холодное пюре из перетертых помидоров, а затем – главное блюдо: дымящаяся фахса или сальта в магле, черном котелке из обожженного мыльного камня, идеально пряное, обжигающе вкусное варево с пенной шапкой хильбе посередине. На отдельных тарелках – куски тающей во рту баранины и горячая (только что из тандыра!) лепешка «рашуш», которой полагается зачерпывать горячее жаркое.