Александр Стесин – Оливковая ветка (страница 23)
В самолете я сижу рядом с каким-то пакистанцем. Странно: лицо смутно знакомое. Может, просто расхожий типаж. Геометрия правильных форм: круглое лицо, квадратные очки в черной оправе, прямой пробор и две челки, симметрично спадающие на виски. Наверняка айтишник. Но вот у него звонит телефон (последний звонок перед взлетом), и он начинает общаться с кем-то на медицинские темы. И меня осеняет: я знаю этого парня! 2008 год, хирургическая практика в Южном Бронксе… Он послужил прототипом ординатора-пакистанца Назира из «Нью-йоркского обхода»! Он, точно он. Можно бы и проверить, конечно. Заговорить с ним, сказать «А я вас помню» (он-то меня не помнит: я тогда был студентом-медиком). Но что-то не хочется. В книге я его вывел отрицательным персонажем, и, хотя я не помню, был ли он таким на самом деле, теперь у меня к нему предвзятое отношение. Впереди у нас десять часов лету. Может, в какой-то момент и проверю свою догадку, посмотрим. А сейчас у меня опять поднимается температура – пора закинуться парацетамолом и попробовать поспать.
На пятом часу полета в мой малоприятный полусон вклинивается объявление: требуется доктор. Есть ли на борту доктора? Я открываю глаза и поворачиваюсь к соседу со словами: «Кажется, это нас». Он совершенно не удивлен, как будто тоже уже вычислил, что я врач (интересно, каким образом?). Или просто никогда ничему не удивляется, есть такие люди. Кивает: «Пойдем». Вызов оказывается пустячным: у женщины средних лет разболелось горло, поднялась температура, ломит тело. В общем, ровно то же самое, что и у меня. Я делюсь с ней своим запасом парацетамола, вот и вся недолга. Зато – повод для знакомства, тут уж не отвертишься.
– Скажите, а вы, случайно, не проходили хирургическую ординатуру в больнице Линкольна в Южном Бронксе в 2008 году?
Теперь уж он удивлен, точнее сказать, ошарашен. Я объясняю, что был в то время студентом-медиком и что помню его по операционке. То, что он стал прообразом крайне несимпатичного персонажа в моей книге, я, разумеется, опускаю, и на его вопрос, как получилось, что я узнал его спустя столько лет, скромно пожимаю плечами: «Сам не знаю». Ординатор Назир, как я теперь припоминаю, был собирательным образом, только отчасти списанным с моего нынешнего визави. С тех пор прошло шестнадцать лет, и, невероятным образом столкнувшись въяве с прототипом своего героя, я вспоминаю все то несимпатичное, что сам же когда-то выдумал. Если бы не срочный вызов к пассажирке в гриппе, я бы, скорее всего, так и не заговорил с ним. Но вот мы разговорились, и выяснилось, что настоящий «Назир» – симпатичный мужик, ничего общего с идиотом из «Нью-йоркского обхода». В последние годы он заведует отделением бариатрической хирургии в Гарлемском госпитале. Сейчас летит из Манилы, где представлял доклад на международной конференции. Кстати, он не пакистанец, а индиец. Дальше выясняется, что он учился в Москве, во Втором меде, и жил на Театральной. Будущей весной он устраивает медицинский конгресс в Южной Каролине, куда будет рад пригласить и меня, если мне это интересно. Мы обмениваемся телефонами (хотя оба понимаем, что вряд ли когда-нибудь созвонимся) и с удовольствием общаемся всю оставшуюся часть полета. А я-то думал о нем столько дурного. Выходит, сам оклеветал и сам же в эту клевету поверил. Нет, беллетризация – зло, конечно. И все-таки удивительный опыт: выпало преломить хлеб с героем собственной прозы. И не просто хлеб… За час до посадки бортпроводницы угощают пассажиров «самым древним хлебом». Тем самым, о котором я узнал в стамбульском музее. Воссозданный рецепт. Оказывается, с помощью этого хлеба «Турецкие авиалинии» развернули целую рекламную кампанию. Есть и рекламный лозунг: «12,000 years old and still fresh as the first day». Положим, не 12 000, а 8600, но все равно. Хлеб наш насущный даждь нам днесь. Сколько войн отгремело за это время, сколько империй исчезло без следа, а хлебный мякиш эпохи неолита уцелел, доисторический прообраз колобка, самый древний и самый свежий… Что-то в этом есть…
Я закрываю глаза и – за сорок пять минут до посадки – наконец засыпаю. А по пробуждении обнаруживаю, что во сне ухитрился нажать на что-то в телефоне и… позвонить пациентке Жахиде, чье сообщение четырехлетней давности отыскал в вотсапе, пока сидел в стамбульском аэропорту. К счастью, вайфай на борту все равно не работает.
Кулури
Еврейские общины, разбросанные по всему Нью-Йорку, отличаются друг от друга куда больше, чем ливанская от египетской или иракская от сирийской. Если в Израиле ашкеназы, сефарды и мизрахи так или иначе становятся частью единого пространства, здесь они образуют автономные анклавы, не имеющие общих границ и точек соприкосновения.
В Рего-парке и Форест-хиллз, смежных районах Квинса, также известных в народе под общим названием «Бухарлем», расположилась самая большая община бухарских евреев за пределами Израиля – что-то около 60 тысяч человек. Чайханы, лагманные и чебуречные, в одной из которых мы много лет подряд справляли дни рождения Цветкова и Бахыта. Несметное множество парикмахерских, как в том уездном городе N, где жил Киса Воробьянинов; недаром чуть ли не у каждого из моих знакомых есть свой «бухарский парикмахер». Восточные лавки, тюбетейки, таджикская речь, шашмаком. Газета «Дружба» с рубрикой «Наши мудрецы толкуют Тору», затерявшейся в толчее рекламных объявлений. Среднеазиатские традиции в сочетании с неукоснительным следованием религиозным предписаниям (все лагманные и чебуречные соблюдают кашрут и закрыты по субботам), консерватизм, но совершенно другой, чем у ашкеназов. Когда я проходил стажировку в квинсовском филиале Нью-Йоркского Пресвитерианского госпиталя, значительную часть моей практики составляли пациенты из бухарской общины, которых американские коллеги упорно считали моими соотечественниками. Всякий раз, когда кто-нибудь из врачей в нашем отделении принимал пациента с фамилией на «–ов» или «–ев» (Якубов, Мушеев, Ходжандиев), меня вызывали в качестве переводчика и культурного атташе. «Алекс, у нас тут снова русский пациент…» Я в очередной раз объяснял как мог, что многие бухарские евреи, хоть они и выходцы из бывшего СССР, по-русски говорят не лучше, чем по-английски, что их родной язык – фарси и что я никак не гожусь тут в качестве культурного посредника. Все без толку. «Да-да, мы понимаем, что ты занят, но тут такое дело… Русский пациент, один из ваших, надо помочь…» И я плелся в приемный покой «помогать». «Бебахшид, ханум, энгелеси я руси баладид?»[75] Старуха в цветастом платке глядит немигающим взглядом. «На, – отвечает, вскидывая голову, как если бы спрашивала „чего тебе?“, – балад нистам»[76]. Конец беседы. Это потом уже я узнал, что вскидывание головы – не вызов, а стандартный отрицательный жест. Так мы и объяснялись – жестами, на пальцах, либо через детей-переводчиков (этот вариант тоже не идеален: всегда есть опасность, что дети не только переведут, но и отредактируют то, что ты пытался сообщить пациенту). Казалось, их обособленный мир персоязычного еврейства был настолько герметичен, что практически не соприкасался с окружающей жизнью, ни в СССР, ни в США, так что и эмиграция прошла для них незамеченной.
Мне запомнилась Тавриз, пожилая пациентка с саркомой бедра, одна из немногих, кто свободно говорил по-русски и был открыт для коммуникации. Во время еженедельных приемов она настойчиво сватала мне свою внучку, а заодно наставляла меня по части лучевой терапии:
– Дорогой, ты им там скажи, чтобы с завтрашнего дня облучали не по пять минут, а по семь. И чтобы аппарат был от меня чуть подальше, ну, сантиметров на десять, наверное.
– Послушайте, ну мы же не на глазок все делаем, у нас все просчитано заранее.
– Не спорь со мной, сынок, просто делай, как я говорю. Скажи им: так надо.
В какой-то момент я начинал терять терпение:
– В конце концов, кто из нас доктор, вы или я? У вас есть медицинское образование?
– Нету, дорогой, но у меня есть жизненный опыт!
Вероятно, для нее, как и для прочих членов той общины, я был чем-то вроде очень дальнего родственника, и как еврей (уж очень велики культурные различия между бухарскими и ашкеназами), и как выходец из бывшего СССР (где Москва и где еврейская махалля[77] в Бухаре или Самарканде!).
Много столетий назад они, бухарские, составляли единое целое с другими персоязычными евреями. Но при Сефевидах в Центральной Азии произошел суннито-шиитский раскол, империя разделилась на две части, и бухарские евреи потеряли связь с евреями Ирана. Теперь последние обитают на Лонг-Айленде, в районе Грейт-Нек, и не имеют никаких отношений с бухарскими евреями из Квинса, хотя и те и другие говорят (или до недавнего времени говорили) на диалектах фарси. Ирано-еврейская община в Грейт-Неке – тоже одна из самых крупных в мире (порядка 10 тысяч человек). Большинство из них эмигрировали после Исламской революции 1979 года. В Грейт-Неке они живут бок о бок с другими иранцами, чтут, как и те, общеиранские традиции вроде празднования Навруза, что не мешает им соблюдать и еврейские традиции. Многие из них – светские и ощущают себя иранцами в не меньшей степени, чем евреями (в этом смысле они напоминают советских евреев-ашкеназов, а бухарские ближе к хасидам из Боро-Парка). На Лонг-Айленде персидские евреи славятся своим богатством: водят «мазератти» и «порше» и живут в домах, чья стоимость исчисляется десятками миллионов долларов. Откуда такие деньги? В основном торговля недвижимостью и предметами роскоши (например, дорогими персидскими коврами). А во втором поколении – врачи, адвокаты, трейдеры и аналитики из хедж-фондов. Двадцать лет назад в мединституте со мной училось несколько персидских евреев из Грейт-Нека. Родители вывезли их в начале восьмидесятых, сразу после революции, то есть когда они были еще совсем маленькими. По всем исходным данным у нас должно было быть много общего: во-первых, евреи, во-вторых, иммигранты, попавшие в Америку в раннем возрасте, американцы, да не совсем. Но контакта не произошло. В студенческом потоке они держались обособленно, не слишком дружелюбно и уж точно никак не ощущались «своими». Помню, что они курили кальян за закрытыми дверями в другом конце коридора, прогуливали занятия, выглядели этакой золотой молодежью. Я же в мединституте учился прилежно, а в свободное время писал стихи и пил водку с русскими поэтами. Больше на тот момент меня ничего не интересовало. Но мир оказался гораздо шире нашего «культурного слоя», гордившегося тем, что он так узок (и принадлежностью к которому так гордился я). Интересно: за годы работы на Лонг-Айленде у меня было много коллег и студентов из персидских евреев, но ни одного пациента. Как будто, в отличие от бухарских евреев Квинса, эти вообще никогда не болеют (лучше быть здоровым и богатым).